Читаем Иерусалим полностью

Покачав головой, она исправила его заблуждение.

– Нет. Болезней, канеш, хватало с лишком, но мя они обошли.

Филлис закатала розовый рукав джемпера с грубоватым и деловитым выражением, словно миниатюрный стивидор. Сунув костлявую руку под нос Майкла Уоррена, она показала два белесых пятнышка размером и формой с шестипенсовики, один к другому на бледном мягком бицепсе.

– Помню, как игралась в Боро со своей сестричкой. Мне, наверн, блесть восемь, знач, эт еще в двадцатых. Мы увидали большую очередь к дверям Миссии Ручейного переулка, вон там, где мы все ходили в воскресную школу.

Она показала на противоположную сторону переулка, по которому они поднимались, где коричневые камни бесхитростного фасада миссии несли скромный и смиренный лик почти с сияющей гордостью.

– Раз такая очередюга, думала я, наверняка там что-т дают, вот и встала в конец, и сестру привлекла. Думала, блестут игрушки или какая еда вкусная, пушто в те дни иногда приносили посылки от народа побогаче и раздавали по Боро. А оказалось, все выстроились на вакцинацию, от оспы и дифтерии, вот и нам вкололи.

Она снова развернула рукав джемпера, скрывая шрамы от прививки. Ее юный спутник бросил взгляд через плечо на оставленный позади двор, затем вернул его к Филлис.

– А в других местах в Хворьгемптоне тоже были свои чумные повозки?

В этот раз Филлис не фыркала и не закатывала глаза, услышав наивность, а лишь ответила грустным взглядом. Мальчик не глупый, решила она. Всего лишь невинный.

– Нет, уточка моя. Чумная повозка блесть только в Боро. Больше нигде она блесть не нужна.

На холм они поднялись в тишине. Слева через дорогу было устье Комптонской улицы, убегавшей на север к памяти о Графтонской улице и смутном Семилонге. Надо всем висел золоченый блеск Души, прекрасный и слегка неестественный, как на вручную расцвеченных фотографиях на открытках: двери, тянувшиеся вдаль по каждой стороне улицы, словно только что выкрасили в яблочно-красный или светло-голубой, и смотрели они друг на друга шеренгами, как гвардейцы с грудью колесом в ожидании смотра. Дверные ручки казались скорее золотыми, чем латунными, а из пыльного бежевого мениска летней дороги подмигивали капельки слюды, словно сулили драгоценную жилу. Мы девчонки с Комптон, мы девчонки с Комптон…

Филлис помнила их всех до единой. Кэт Хьюс. Долл Ньюбрук. Элси Гриффин. Две сестры Эвелин и Бетти Хеннел, и Долл Тауэл. Филлис видела их лица ясно, словно они стояли перед ней, помнила их отчетливей, чем многих, с кем сидела в церквях или школьных классах при жизни. Вот они, узы банды. Ими связываешься, когда твоя душа еще чиста, так что они значат не в пример больше, чем религия, или партия, за которую голосуешь взрослым, или если вступишь в вольные каменщики – чем что угодно. Она подавила желание пробежать по призраку Комптонской улицы до номера 12 и позвать гулять Элси Гриффин, и лишь вернула внимание к Майклу Уоррену. В конце концов, сейчас он был ее заданием.

Остальные четверо впереди уже достигли пика холма, где вертикальная линия Криспинской и Нижней Хардингской улиц проходила с севера на юг ровно через вершину Ручейного переулка. Реджи и Билл уже заворачивали за угол фабрики слева, исчезая на Нижней Хардингской, Марджори и Красавчик Джон следовали за ними в отдалении. Филлис знала, что Джон отстает, чтобы составить компанию утонувшей девочке, потому что у нее были короче ножки и она не могла забраться на склон так же быстро, как он. Филлис думала, что Красавчик Джон – чудесный.

Чуть дальше по холму и справа от них на улицу на дюйм-другой торчал священный камень собственного порога Филлис. Когда они с ним поравнялись, Филлис положила ладонь на тартановую руку Майкла и остановилась, чтобы посмотреть. Она не могла пройти мимо, не отдав дань, даже если молчаливую. Такая была у нее привычка – или греющее душу суеверие.

– Тут я жила, когда жила.

Над четырьмя каменными ступенями выцветала до серого цвета высохшего шалфея оливково-зеленая дверь номера 3 по Ручейному переулку. Дом был узкий и, очевидно, когда-то составлял единое целое с номером 5 – по соседству и чуть ниже по холму справа. Еще дальше в том направлении были забор и задняя калитка Ручейной школы, так что по утрам, когда Филлис просыпала уроки, она могла просто улизнуть через черную дверь, пройти до конца двора, который они делили с домом номер 5, и перелезть через стену, чтобы спрыгнуть прямо на школьный двор. Это значило, что в табеле Филлис всегда были высокие оценки за пунктуальность, хотя и Филлис, и ее родители отлично знали, что, строго говоря, она их не заслуживала.