Читаем Иерусалим полностью

– Эт монахи, – пояснила Филлис Майклу. – Эт монахи, которые давным-давно жили в приорате Андрея, а он блесть там, где терь церковь Андрея, откеда мя выпнули, када кроличьи шкурки развонялись. Из них больше половины французы, и именно один такой пустил королевские войска разорить город восемь сотен лет назад. У нас в основном все прощается, но монахи все-таки не водятся с местными привидениями и держатся наособицу. Хотя иногда самые любители выпить гуливонят по пабам, просто в поисках компании. Здесь не в одной таверне в подвале или кабинке сиживали призрачные монахи, хотя по имени я знаю только одного – Старый Джо, что торчит в «Веселых Курильщиках» на Мэйорхолд. Старый Джо – ненастоящее имя, звать его как-то по-французски, но так уж его кличут люди Внизу.

Майкл Уоррен смотрел на нее в замешательстве.

– Значит, живые могут видеть привидений?

Филлис пожала плечами.

– Кто-то может, но ток если они повернутые, как там всякие мистики, или если совсем рехнулись. Кто много пьет или курит опиум – они тож могут видеть привидений. Вот почему чаще встречаются пабы с привидениями, чем другие места, пушто мертвые любят места, где блесть шанс наткнуться на такого пьянчугу, что сумеет их разглядеть. Но даж те немногие, кто видит привидений, видит их ток тада, когда те гуляют по призрачной стежке.

Улица Монашьего Пруда исчезла позади и слева от них, пока они продолжали путь по приятной и искрящейся мечте о холме. Теперь внимание малыша в тартане было целиком обращено к Филлис.

– А что за стежка?

Филлис не могла не ответить «А то, что ее те нужно на рот пришить и застегнуть, чтоб глупых вопросов не задавал», – старая шутка в Душе, которую озадаченный малыш явно не понял. Она ответила снова, на этот раз серьезно.

– Призрачная стежка – что слышишь, то и блесть. Рваный шов, которым Наверху соединяется с Внизу, тропинка, где гуляют настоящие призраки – все те, кому тут не по духу. Как бы Второй Боро – сверху, Первый Боро – снизу, а между ними – призрачная стежка; как када заходишь в паб, а там накурено так, будто серое одеяло висит и колышется, када люди ходют. Вот какой этот шов. Ну-ка, а глянь направо. Это Терраса Ручейного переулка, про которую я грила, – одна из улиц, что снесли, чтоб положить стадион.

Они как раз проходили мимо угла, где на юг справа от них стекала терраса с фасадами домов по обеим сторонам от пыльных камней, намазанных тонким маргариновым слоем утреннего света. Но вместо того, чтобы разглядывать улицу-приток, Майкл Уоррен больше заинтересовался углом напротив того, что миновали они с Филлис, – следующим у устья Террасы Ручейного переулка. Взамен дверей и окон с тюлем вроде тех, что начинались дальше по боковой улочке, в этом конце стояла простая кирпичная стена, поддерживающая низкие черепичные крыши, – Филлис знала, что это зады ряда денников. Пока они продолжали подниматься по Ручейному переулку, оставляя ответвление террасы позади, справа встретились и ворота во двор, в который выходили стойла. Здесь стоял теплый, волосатый, «бовриловый» [66] запах лошадей и еще сильнее – дезинфицирующего средства: хоть Филлис его и не любила, он всегда будоражил ее нос.

Мальчик вдумчиво глазел на закрытые ворота, пока они шли вверх по холму. Пожарно-красный цвет, которым когда-то сияло пожеванное дерево, за прошедшие десятилетия поблек до цвета поцелуя. Филлис объяснила раньше, чем мальчишка успел спросить.

– Кажись, этот двор еще на месте, где ты живой, но ток у тебя эт часть фабрики. А када я жила внизу, тут держали чумную повозку.

Ее призрачная субстанция содрогнулась даже от одного звука этих слов. С самого детства чумная повозка казалась Филлис гостем с ночной стороны Боро. Грохочущая по горбатым проулкам, она представлялась ей одним из тех явлений, что, как смертоведки и монахи-фантомы, присущи только этой местности. Такие вещи многое говорили об отношениях района со смертью, которая кажется дремучим лесом с тиграми маленьким девочкам, что еще наслаждаются лакрично-одуванчиковой жизнью.

Малыш в ночной одежде, шлепая подле Филлис, ответил пустым взглядом.

– А что такое чумная повозка?

Она театрально вздохнула и закатила свое воспоминание о детских глазах. Очевидно, она была права в своем предположении, что пупса растили изнеженным. Филлис думала, что большинство рожденных в пятидесятых росли в тепличных условиях – и тебе наука, и тебе медицина; по крайней мере, по сравнению с ее юностью.

– У тя в голове ток ветер гуляет, что ль? Че такое чумная повозка – такой большой фургон, куда сажали детей с оспой, дифтерией и всем прочим. Свозили их в лагерь у каменного креста, который у Хардингстоуна, – крест тама в честь места, где клали тело королевы Элеоноры, када ее везли в Лондон. В чумном лагере, на открытом воздухе с остальными больными детьми, они либо мерли, либо выздоравливали. Обычно мерли.

Теперь ребенок смотрел на нее с новым взглядом в голубых глазах с длинными ресницами. Над ними от пасхально-желтого к водянисто-розовому сменялся цвет вспомненного неба Боро.

– А когда ты блесть внизу, от многого болели? Ты от этого умерла?