Читаем Иди за рекой полностью

– За что, Ви? – спросила она, явно давая мне еще один шанс ей открыться.

Я не знала толком, как ответить.

– Прости, что заставила тебя говорить о… о твоих детях, – нелепо пробормотала я.

Она посмотрела на меня одновременно с сочувствием и с изумлением.

– Почему бы мне о них не говорить? Это ведь мои дети. К тому же ты меня не заставляла. Я всегда хотела тебе рассказать. Просто не была уверена, что тебе это интересно. Ну, одно дело, если бы это были юные саженцы… – попыталась она надо мной подшутить, но ее собственный смех прозвучал слишком тихо, а слова ее были уж слишком похожи на правду.

– Что бы ты там от меня ни скрывала, – продолжала она, – это твое дело. Но позволь мне сказать тебе две вещи. Во-первых, я знаю, насколько ты сильная, – ты спасла свои деревья, сама управляешь фермой, трудишься в поте лица, одна-одинешенька ходишь гулять по лесу и черт знает где еще. Но носить на себе одной все свои печали – это не сила, Ви. Это наказание, так‐то. Что бы там с тобой ни произошло, перестань себя в этом винить.

Я чувствовала себя, как ребенок, которого отчитывают, и мне захотелось, чтобы она поскорее ушла.

– И второе: я сейчас сидела здесь за столом и наблюдала, как ты смотришь на этого мальчика, Карлоса, – я таких грустных глаз в жизни не видела. Когда будешь готова рассказать мне, что с тобой случилось, я обязательно тебя выслушаю.

Я отвернулась, чтобы она не увидела моих глаз.

Она поцеловала меня в щеку, поблагодарила за завтрак и чуть задержалась на пороге, чтобы сказать:

– И тогда я перестану подсовывать тебе мужчин. Обещаю.

Услышав, как машина Зельды покатила по подъездной дороге, я пошла обратно в сад – собирать персики. Меня окружали стройные ряды идеальных деревьев. Наемные работники что‐то насвистывали себе под нос, стоя на верхушках лестниц, и выставляли полные корзины к дороге, где те дожидались развозного грузовика. Бежала вода полива, ярко светило теплое августовское солнце. Ферма и фруктовый бизнес работали как часы. У каждого прилавка в округе уже несомненно дожидалась моих персиков очередь из покупателей. Как заметила Зельда, мне действительно хватило сил обрабатывать эту землю, и земля оказалась ко мне щедра и позволила здесь остаться. И все же. Когда я была с собой особенно откровенна, я признавала, что в каждом листе, в каждом корне и в каждой косточке персика с моих деревьев таится печаль. Потому что на самом‐то деле, когда Уил и наш сын возникали в моем воображении у края сада или работали рядом со мной, они не улыбались – и мне не под силу было это изменить, сколько бы я ни старалась представить их как‐нибудь по‐другому.

В то лето я еще не побывала с ежегодным визитом на поляне – постоянно находила себе оправдание в виде каких‐то неотложных дел. А если быть честнее, прошлым летом, когда я положила на валун двадцатый камень и взглянула на круг, мне вдруг сдавило сердце от ощущения некоторой завершенности. Я огляделась по сторонам и подумала, что, возможно, теперь, когда круг замкнулся, а мой мальчик вырос, между мной и этим местом тоже все кончено? Но теперь, растревоженная разговором с Зельдой и Карлосом, я почувствовала, что поляна зовет меня вернуться и задать свой вопрос еще раз.

В гараже рядом с папиным старым грузовиком стоял мой новенький синий “форд”. Ржавая развалина стала капризной и ненадежной, но сейчас я все равно остановила выбор на ней. Если сегодня мне предстоит свести счеты с поляной, то правильнее поехать туда на стареньком грузовике.

Большая часть пути до Биг-Блю к этому времени изменилась почти до неузнаваемости. Холмы, на которых прежде можно было встретить лишь полынь да пасущиеся стада, изрезали новые гравийные дороги и скопления наспех отстроенных рабочих поселков. Экскаваторы и бульдозеры стояли без движения, будто желтые драконы, уснувшие после того, как понаделали зла. Проложенная по‐новому трасса номер пятьдесят поднималась, опускалась и прорезалась сквозь все это, пока не появлялась, будто широкий шрам, огромная груда бетона и камней – плотина Блю-Меса. Много лет, проезжая мимо этого места к своей поляне, я видела, как продвигалось строительство: вырастала одна уродливая часть плотины, потом другая. И несмотря на это, реальность ее существования не переставала меня до глубины души поражать. Мало того, я всякий раз собиралась с духом, готовя себя к тому, что непременно встретится мне на другой стороне: раскинувшееся голубое водохранилище на том месте, где раньше стояли Себолла, Сапинеро и Айола и где река Ганнисон, задохнувшись, на целую милю вышла из берегов.