Читаем Иди за рекой полностью

Земля и прошедшие годы по большей части были ко мне добры. Нам с Грини потребовалось почти десять лет на то, чтобы добиться от перемещенных деревьев полноценного урожая и прежнего качества, и столько же времени, чтобы вырастить из черенков новые производительные участки, но в конечном итоге мы все‐таки добились того, чтобы дедушка Холлис и папа могли нами гордиться. К тому лету на каждом фруктовом прилавке в округе были персики Нэша, и преданные клиенты снова преодолевали ради них многие мили. Грини публиковал статьи и получал награды и почет в научных кругах, а я проводила все рассветы в конце лета и начале осени за сбором персиков – точь‐в-точь как в детстве и юности.

Я продолжала ежегодные паломничества на поляну, но загадку булыжника в форме персика так и не разгадала. После того, как весенним днем 1962 года я обнаружила булыжник и следы на снегу, я многие месяцы возвращалась на поляну почти каждую неделю, надеясь увидеть доказательство того, что эти люди побывали там снова, или отыскать ключ к разгадке, но так ничего и не нашла. Еще несколько лет во время своих ежегодных визитов я тщательно осматривала поляну, отчаянно надеясь – на что? – хоть на малейший знак, что они опять здесь были. Однажды я даже оставила записку, торопливо написав ее на обрывке бумаги, который нашла в грузовике, – слишком короткую, слишком туманную и к тому же наверняка закрепленную слишком ненадежно и попросту унесенную ветром. В записке было написано просто: “Расскажите мне”. Но по‐прежнему ничего.

В конце концов я перестала искать ключи к отгадке и забросила глупую надежду на то, что круглый камень оставили там для меня. Я приучила себя к мысли, что сидеть на бревне в этом спокойном священном месте и добавлять по камню в честь сына было для меня вполне достаточно. Круглый булыжник долго лежал на книжной полке в моем доме, не как символ надежды на воссоединение с потерянным ребенком, а как предупреждение против бесплодных мечтаний и злых шуток, которые может сыграть воображение, когда слишком сильно желаешь невозможного.

Каждый год я нанимала работников на сбор урожая – местных мужчин и их сыновей, а также пришлых людей, которые переезжали с места на места в поисках работы и стучались ко мне в дверь, – и я тоже работала вместе с ними и была уверена в том, что каждый персик будет сорван и доставлен до торговой точки на пике зрелости. В то утро в августе 1970 года, когда явились работники, я ушла из сада и направилась к курятнику. Цесарки носились вокруг меня и кричали, пока я сыпала им корм и собирала в корзинку бежевые пятнистые яйца. К завтраку я ждала Зельду. Она заранее сделала заказ, и я была рада его исполнить: болтунья из цесариных яиц с чесноком и шпинатом со своего огорода, а на десерт – кексы с персиком и малиной, к которым подаются ломтики персика, только что сорванного и приправленного корицей.

Из всех моих знакомых в долине Эд и Зельда были единственными, кто совершенно ничего не выращивал. Зельда любила говорить, что они с мужем созданы для того, чтобы покупать и продавать землю, а не для того, чтобы на ней работать. И она не шутила. Руки у Куперов всегда оставались чистыми, что делало близость между нами практически необъяснимой. Но с годами я очень привязалась к обоим, и Зельда стала одним из главных благословений моей жизни. Виделись мы нечасто. У меня вечно были дела на ферме, к тому же я любила в одиночестве бродить по лесу, по берегу реки, да и бог знает где еще. Зельда помогала Эду в сделках с недвижимостью, много времени проводила со своей большой семьей в Хотчкиссе и каждую неделю ездила в Гранд-Джанкшен за покупками. Еще она ненасытно читала, и, когда нам все‐таки удавалось встретиться, ей всегда было что мне рассказать. Обычно она привозила с собой “Ридерс дайджест” или “Тайм”, указывала на какой‐нибудь заголовок и коротко пересказывала статью за статьей, тем самым напоминая мне о том, что где‐то там за пределами долины Северного Притока кипит беспокойный мир.

В то утро, когда мы уселись завтракать за мой длинный дубовый стол, Зельда тарахтела со скоростью одна миля в минуту, пересказывая мне статьи о гражданских правах, о хиппи, которые вышли с протестами в честь какого‐то Дня Земли, и о последних печальных новостях о том, что она называла “этот их чертов Вьетнам”. Мне нравилось слушать Зельду и узнавать от нее новое. А вот что мне не нравилось, так это вторая ее излюбленная тема – мужчины.

– Тот симпатичный пасечник не звонил? – спросила она.

Белокурая стрижка, подсвеченная предполуденным солнцем, вспыхнула вокруг ее головы словно нимб, но я‐то знала, что ее замыслы относительно меня и пасечника не такие уж ангельские.

– Ох, Зельда, – вздохнула я. – Нам обязательно каждый раз об этом говорить?

Она давно решила, что во что бы то ни стало излечит меня от равнодушия к мужчинам.

– Да, обязательно, – упрямо кивнула она, вытаскивая из корзинки теплый кекс. – Звонил?

– Я не хочу идти к нему на свидание, – ответила я.