Читаем Язык звериных образов полностью

Пример ахеменидских бутеролей продемонстрировал, что, несмотря на незнание чужого языка, традиции все равно общаются. Стремление к контактам столь велико, что опережает изучение языка, необходимого для этого.

Окидывая взглядом путь, пройденный звериным стилем, мы замечаем, что в нем все время прослеживается единая основа — та самая изобразительная система, которая все время привлекала наше внимание. В ранний период эта система предопределила общий облик искусства всей степи Евразии, а затем она же смогла отобрать те признаки в иных изобразительных традициях, которые придали неповторимую окраску разным локальным вариантам. В некотором смысле новый период в развитии звериного стиля сходен с эпохой его сложения: и тут и там происходит процесс «цитирования», отбора изобразительных средств из других традиций для того, чтобы выразить этими средствами свое содержание.

Таким образом, эпохи преимущественного «цитирования» разделены временем, когда звериный стиль не нуждался в чужих, заимствованных средствах. Впрочем, и различия между периодами заимствования тоже очевидны. Если в эпоху сложения звериного стиля перенимались самые разные изображения животных, созданные на основе различных принципов и не имевшие между собой ничего общего, то в V–IV вв. до н. э. все происходит по-другому. Что бы ни заимствовалось — отдельные признаки изображений, образы или же композиции из фигур животных, — в любом случае происходит строгий отбор в соответствии с законами уже существующей изобразительной традиции. Неоднократно использованный в книге образ цитаты позволяет видеть между этими двумя периодами разницу, подобную той, которая существует между цитатами в речи необразованного человека и образованного, при том что оба достаточно хорошо знают, что им надо сказать. И в том и в другом случае речь доходит до слушателя, но построена она по-разному: цитаты могут быть громоздкими и плохо связанными между собой или же могут легко вплетаться в авторскую речь, расставляя в ней необходимые акценты и делая сказанное более ясным и выразительным.

Должны быть разными и причины цитирования в первый и второй периоды. Нами уже выяснено, что первоначально «цитаты» применялись из-за неумения выразиться иначе и в дальнейшем послужили основой для создания собственного языка. Может быть, этот язык почему-либо стал непригоден и понадобился новый? Но если бы это было так, едва ли мы смогли бы с легкостью проследить те же принципы изобразительной системы в зверином стиле V–IV вв. до н. э. Видимо, в это время шел процесс не создания нового языка, а развития уже существующего, разветвления его на «диалекты». Те, кто пользовался новыми языками, хорошо понимали язык другой области, но зачем-то им был нужен еще и особый, собственный язык. Такие «диалекты» хоть и создавались на единой основе, но включали и иноязычные элементы. Такое явление, скорее всего, объясняется тем, что скифский звериный стиль стремился к контактам с соседними изобразительными традициями.

Это предположение перекликается с более общим рассуждением М. П. Грязнова о том, что в истории культуры процессы интеграции и дифференциации чередуются, при этом последние основаны на желании развиваться применительно к особенностям окружения (природы, других народов и т. п.)^{330}.

Вполне возможно, что именно стремлением вписаться в современную окружающую обстановку продиктовано формирование новых языков, понятных носителям окружающих изобразительных традиций. Однако будем осторожны в подобного рода предположениях — ведь речь идет о языке-стиле, явлении сложном, живом и, разумеется, системном. Пока в нашем распоряжении набросок изобразительной системы только скифского звериного стиля, мы не можем утверждать что-либо с уверенностью, поскольку еще очень мало доказательств того, что языки локальных вариантов скифского звериного стиля были понятны тем традициям, с которыми вроде бы устанавливался контакт. Пример ахеменидских бутеролей в этом смысле достаточно поучителен, хотя и он сам по себе не дает оснований для больших обобщений, свидетельствуя лишь, что непонимание было возможно. Выяснить эти вопросы можно, только изучив локальные варианты скифского звериного стиля в системе культуры не степи, а цивилизаций, что выходит за рамки задач этой книги. Поэтому можно пока остановиться на осторожном предположении о попытках создать на основе скифского звериного стиля локальные изобразительные языки для общения с соседними изобразительными традициями. Впрочем, это предположение отчасти подтверждается хорошо известным фактом — усилением связей с соседями тех степных культур, в которых был распространен скифский звериный стиль.