— Падла, чтоб ее так и эдак, чувырлу, — выругался Рауль. — Вчера с моря пришел… Понимаешь, обещала быть после смены, официантка она в кафе, парень, а видно смоталась с каким-нибудь фраером, сукадла.

— Бывает, — стараясь придать голосу сочувственные нотки, сказал водитель и нетерпеливо потянулся к ключу зажигания. — Куда теперь?

— Куда-куда, — проворчал Рауль. — Домой, конечно. Пропал вечер… Гони в Кузановку, шеф!

Машина сорвалась с места и помчалась по Приморскому бульвару, потом свернула на улицу Пестеля, пересекла Пушкинский проспект, площадь Монерон, здесь шофер сделал правый поворот, а Рауль тронул его за плечо.

— Тормозни-ка, парень… Раздумал я спать-ночевать. Держи червонец, а я сойду. Тут у меня дружок на Монероне. Вспомнил, что гулянка у него сегодня. Загляну-ка на огонек. Авось и мне что обломится. После Атлантики одичал без веселой компашки… Прости, что заставил тебя мотаться.

— Все нормально, парень, — сказал водитель.

Червонец за двадцать минут работы его вполне устраивал.

— Удачи тебе сегодня, — добавил хозяин-левак и рванул «Жигули» с места.

А рыжий ирландец с испанским именем-кличкой, настоящую его фамилию давно уже никто не знал, кроме офицера-куратора из управления кадров разведывательного ведомства, ныне швейцарский гражданин, иностранный турист в Советском Союзе Иоганн Вейс осмотрелся, обошел площадь Монерон по кругу и направился к железнодорожному вокзалу, отстоявшему отсюда за пять не очень длинных кварталов.

На вокзале Рауль потолкался среди пассажиров, выпил в буфете из бумажного стаканчика слишком сладкий кофе, который даже запаха кофе не имел, постоял в очереди за билетами на проходящий поезд, отошел, предупредив, что он отлучится на минутку, покрутился по залу ожидания, а потом поспешил в туалет.

Облегчившись у писсуара, Рауль подошел к умывальнику, рядом с которым находилась электрическая розетка, достал из черного кейса-дипломата бритву «Харьков», заправил вилку в розетку и принялся водить жужжащей машинкой по щекам и подбородку, сосредоточенно разглядывая в зеркале рыжую, в веснушках физиономию.

Едва он включил бритву «Харьков», радист, сидевший у принимающей аппаратуры, установленной за сотни километров от железнодорожного туалета, встрепенулся и нажал клавишу магнитофона. Одновременно положил он руку на клавиатуру, и пальцы его забегали по ней, записывая передаваемый Раулем текст.

Идея вмонтировать рацию-автомат в электробритву и пользоваться ею в общественных местах, когда возможность засечь источник радиопередачи сводится практически к нулю, принадлежала Биг Джону. Он получил за нее крупную премию и личную благодарность заместителя начальника Управления оперативного планирования Сэма Ларкина.

Выбривая и без того гладкие щеки, он брился уже утром, Рауль с завистью подумал о том, что идея Биг Джона настолько проста, лишь полный дурак не мог до нее догадаться.

«А вот ты и не догадался», — зло подумал Рауль, временами он не любил себя, и убрал бритву в кейс-атташе. Радиограмма, записанная на магнитофон, ушла в эфир, теперь надо было уходить, ведь факт ее передачи уже зафиксировал русский следящий радиоцентр.

Рауль неторопливо покинул здание вокзала. На площади стояло несколько такси — проходящий из Москвы поезд еще не пришел.

Он взял машину, сказал водителю, что надо ему на морской вокзал. Там Рауль расплатился и пешком направился к гостинице «Черноморская», бывшему «Парижу».

Хвоста за собой Иоганн Вейс не обнаружил.

XII

Дело Ивана Егоровича Зюзюка не было особенно сложным, материалов к нему коллеги майора подготовили достаточно, но допросы изменника и карателя требовали от Владимира высокого нервного напряжения, отнимали не только время, ведь Зюзюк изворачивался, как только мог, но и требовали большого расхода душевных сил.

Сегодня Ткаченко поздно вернулся домой. И вовсе не потому, что задержался на службе: допросы подследственного, как и положено, заканчивались неизменно в восемнадцать ноль-ноль. Дело было в том, что три дня тому назад в порт пришел из очередного круиза теплоход «Калининград». А сегодня после обеда Володе Ткаченко позвонил его давнишний приятель, майор-пограничник, начальник контрольно-пропускного пункта в торговом порту.

— Вольдемар, — сказал ему на свой латышский манер Гунар Лацис, — что ты скажешь о чашке кофе в баре теплохода «Калининград»? Меня пригласил капитан Устинов. А я приглашаю тебя. Ты не против чашки кофе?

— Можно и по стакану сока, — улыбнулся Ткаченко.

— Будет сделано, шеф, — смешно подражая артисту Папанову, сказал Лацис. — Жду тебя на пассажирском причале в девятнадцать часов. Форма одежды — повседневная.

Майору Ткаченко давно хотелось побывать на лайнере, который всего полгода назад сошел со стапелей отечественного завода, да было недосуг, не удавалось урвать часик-другой. А тут Гунар со своим предложением.

«Пойду, — решил Владимир Николаевич, — посижу немного, расслаблюсь. Да и судно посмотрю. Рассказывают — плавучий дворец, а не пароход».