Читаем Яблоки Тьюринга полностью

Но в его утверждениях что-то было. Кроме того, у меня было чувство, что большинство людей и без того нутром верили в инопланетян; сигнал был подтверждением, а не шоком. Конечно, можно благодарить за это Голливуд, но Уилсон иногда рассуждал на тему того, что мы ищем потерянных братьев. Все те прочие виды гоминидов, которые мы одни за другим стёрли с лица Земли… Лишь на моей памяти мы из-за мяса истребили, изничтожили диких шимпанзе — древний, пользующийся орудиями вид. Мы развились на переполненной планете, а теперь мы по всем им скучаем.

— Многие задумываются, есть ли у «орлят» душа, — сказал я. — Фома Аквинский говорил…

Брат отмахнулся от упоминаний о Фоме Аквинском.

— Знаешь, в каком-то смысле наши чувства насчёт SETI всегда были теологическими, явно или нет. Мы искали Бога в небе — ну, или какой-то технологический эквивалент. Кого-то, кто бы о нас позаботился. Но нам не суждено было Его найти. Мы собирались либо вообще никого не найти, либо найти новую категорию сущностей, что-то среднее между нами и ангелами. «Орлятам» нет никакого дела до нас, до наших мечтаний о Боге. Этого-то люди не видят. И с этим людям в конечном счёте придётся иметь дело.

Он бросил взгляд на потолок — полагаю, посмотрел на проекцию туманности Орла.

— И они не окажутся кем-то вроде нас. Чёрт, в каком месте они живут! Не как здесь. Рукав Стрельца делает полный оборот вокруг центра Галактики, он полон пыли, облаков и молодых звёзд. Да что там — саму туманность Орла освещают звёзды возрастом лишь в несколько миллионов лет. Должно быть, там потрясающее небо, медленно взрывающееся… совсем не как у нас: постепенно вращающиеся точечные лампочки, как внутри компьютера. Неудивительно, что мы начали с астрологии и астрономии. Можешь представить, насколько будет отличаться их мышление, раз мы с ними выросли под таким разным небесами?

Я крякнул.

— Нам никогда не узнать. Не раньше, чем через шесть тысяч лет.

— Может быть. Зависит от того, что мы найдём в этом сигнале. Ещё «колы»?

Но я и первую банку не открыл.

Так и прошёл тот день. Мы не говорили ни о чём другом, кроме сигнала — ни о том, с кем он встречается, ни о моей семье, жене и мальчишках, ни о том, как мы учим язык жестов специально для общения с малышкой Ханной. Сигнал из Орла был нечеловеческим, он был абстракцией. В нём не было ничего, что можно было увидеть или потрогать; его и услышать-то было нельзя без причудливой компьютерной обработки. Но сигнал был всем, что заполнило разум Уилсона. Таким уж тот был.

И, в ретроспективе, это был самый счастливый период его жизни. Помоги ему Бог.

2026

— Тебе нужна моя помощь, ведь так?

Уилсон стоял в дверях. На нём был пиджак и небрежно завязанный галстук. С головы до пят профессор. Но глазки бегали.

— С чего ты взял?

— А зачем ещё ты бы мог прийти? В гости ты никогда не приходишь.

Что же, это было правдой. Он практически никогда не слал писем и не звонил. Думаю, мои жена и дети не видели его с похорон отца шестью годами ранее.

Он обдумал мои слова, затем ухмыльнулся.

— Разумный вывод, учитывая прошлые наблюдения. Можно войти?

Я провёл его через гостиную до кабинета. Сыновья, на тот момент двенадцати и тринадцати лет, играли в голографический бокс двумя однофутовыми бойцами, повторяющими прямо на середине комнаты все движения ребят. Я представил детям Уилсона. Они едва вспомнили его, и я не был уверен, что он помнит их. Мальчики жестами показали друг другу «ну и ботан!», в приблизительном переводе.

Уилсон заметил жесты.

— Что они делают? Это какая-то игра?

Я не удивился, что он не знает.

— Это британский язык жестов. Мы учили его несколько лет — вообще-то, с похорон отца. Мы встретили там Барри и его жену и узнали, что у них глухая девочка. Её зовут Ханна, помнишь? Теперь ей восемь. Мне кажется, детям нравится его изучать. Знаешь, в этом своя ирония: ты работаешь над многомиллиардным проектом по разговору с инопланетянами в шести тысячах световых лет, и тебя не смущает, что ты не можешь общаться с маленькой девочкой из собственной семьи.

Он посмотрел на меня ничего не выражающим взглядом. Я произносил слова, которые для него совершенно ничего не значили — ни интеллектуально, ни эмоционально.

Это же Уилсон.

Он сразу заговорил о работе.

— У нас есть данные за шесть лет — шесть импульсов, каждый продолжительностью в секунду. В них огромное количество информации. «Орлята» пользуются техникой вроде мультиплексирования разделением волн, когда сигнал разделяется на секции каждая шириной около килогерца. Мы извлекли гигабайты…

На этом я сдался. Я отлучился налить нам кофе, а когда вернулся в кабинет, Уилсон стоял там же, где я его оставил — словно робот, которого выключили.

Он взял чашку и сел.

— Гигабайты? — подтолкнул я его.

— Гигабайты. Просто для сравнения — вся Британская энциклопедия занимает лишь один гигабайт. Проблема в том, что мы не можем найти в них смысл.

— А с чего вы взяли, что это не просто шум?

— У нас есть для этого тесты. Теория информации. Как ни странно, основана на экспериментальной работе по общению с дельфинами.