Читаем Я умер вчера полностью

Надо бы прибраться немного… Готовчиц взял тряпку с намерением протереть мебель и тут же обессиленно опустился на диван. Ничего не хочется, ни на что нет сил. Черт с ней, с пылью, не будет он убираться. Перед гостьей неловко? А чего тут неловкого, когда человек жену похоронил. Ему все простительно, и пустой холодильник, и неубранная квартира.

Когда прозвенел дверной звонок, он замер в ужасе, не в состоянии пошевелиться. «Иди и открой, – говорил себе Борис Михайлович, – это следователь, она же звонила и предупредила, что придет около половины пятого. Сейчас без двадцати пять, это наверняка она. Даже если это не она, то она тоже вот-вот подойдет, и тебе ничего не успеют сделать. Иди же, открывай дверь. А вдруг это не она?»

Каждый раз, идя к входной двери, Готовчиц мысленно прощался с жизнью. Сейчас он тоже внутренне зажмурился и вышел в прихожую на негнущихся ногах. «Глазка» в двери не было, все собирались сделать, да руки не доходили.

– Кто там? – спросил он, не слыша самого себя.

– Образцова, – раздался в ответ женский голос.

Пальцы плохо справлялись с замком. Наконец дверь распахнулась. На пороге стояла толстая баба с отечным лицом и усталыми глазами.

– Здравствуйте, Борис Михайлович, – поздоровалась она. – Я могу войти?

– Проходите.

Он посторонился, пропуская толстуху в квартиру. Глядя, как неловко она двигается, снимая широкий плащ, Готовчиц удивился тому, что следователи, оказывается, бывают и такими. Не жесткими ушлыми мужиками, как Гмыря, а такими вот тетками, грузными и неповоротливыми, с нездоровым цветом лица и безразличием в глазах. Такой что ни напой – все скушает, всему поверит, ей работа до лампочки, ей лишь бы домой скорее прибежать да к плите встать. Небось детей штуки три по дому носятся, прикинул Готовчиц, уж больно лишнего веса в ней много, а по сложению она как раз похожа на тех мамочек, которые с каждым рожденным малышом приобретают по десять килограммов. Да и муж, наверное, ей под стать, такого прокормить – целый день готовить надо.

– Не возражаете, если мы посидим на кухне? – спросил он.

Кухня была относительно небольшой, и в ней Готовчиц еще как-то ухитрялся поддерживать порядок. Вести следователя в пыльную, неубранную комнату ему было стыдно.

– Конечно, если вам там удобнее, – согласилась Образцова.

Она устроилась за кухонным столом, открыла сумку, достала из нее папку, а из папки – бланк протокола.

– Меня зовут Татьяной Григорьевной, – сообщила она, не глядя на Готовчица. – Вы не будете так любезны принести свой паспорт?

Он молча протянул ей паспорт, который держал здесь же, на кухне, в одном из ящиков. Гмыря приходил к нему три раза и каждый раз требовал паспорт. Борис Михайлович не понимал, зачем это нужно, но документ на всякий случай держал под рукой. Кто их знает, эти милицейские порядки!

– А где мой тезка? – спросил он.

– Вы кого имеете в виду? – откликнулась Образцова, быстро переписывая паспортные данные в бланк протокола и не поднимая головы.

– Следователя Гмырю. Бориса Витальевича Гмырю.

– Не знаю. Вероятно, он на службе. Он вам нужен?

– Нет, просто… Я подумал, раз вы пришли вместо него, то, может быть, он заболел, или в отпуск уехал, или его от дела отстранили.

– А почему вы решили, что я пришла вместо него? Я сама по себе, а Гмыря – сам по себе.

Он все не мог взять в толк, о чем она говорит, поэтому продолжал допытываться.

– Вы тоже занимаетесь убийством моей жены?

– Нет. Убийством вашей жены я не занимаюсь.

Она наконец закончила списывать данные с его паспорта и подняла глаза на Готовчица. Глаза были серыми и спокойными, и в них почему-то не было и следа той усталости, которую Борис Михайлович заметил, когда Образцова вошла в квартиру. – А… чем же тогда? Зачем вы пришли?

– Я занимаюсь совсем другим убийством. Борис Михайлович, вы помните Инну Пашкову? Она была врачом-интерном в клинике, где вы работали. Шесть лет назад.

В голове у него зашумело, перед глазами поплыли красные круги. Вот оно, началось. Но как? Почему?

* * *

»Точно, – подумала Татьяна, – у них был роман, и аборт Инна делала от него. Вон какая реакция. Так не меняются в лице, когда вспоминают о рядовом враче-интерне».

– Пашкову? Да, припоминаю… Красивая такая девушка, да?

– Вероятно, – сдержанно ответила Татьяна. – Не знаю, я ее шесть лет назад не видела. Расскажите мне о ней все, что помните.

– А что случилось? Она в чем-то замешана? Я мало что помню, врач как врач, они каждый год меняются…

– Борис Михайлович, а дамы сердца у вас тоже каждый год меняются?

– При чем тут… Как вы смеете!

Она видела, что Готовчиц плохо справляется с собой, и мысленно улыбнулась. Чего он так боится? Ну был у него роман с молоденькой красавицей, так это когда было. Будь жива его жена – тогда понятно, есть что скрывать, а сейчас… По инерции, что ли, на автомате отрекается? Привык скрывать свои похождения и не может свыкнуться с мыслью, что теперь это уже не обязательно.

– Я смею все что угодно, – сказала она. – Потому что я – следователь, и у меня в производстве находится дело об убийстве Инны Пашковой.

– Как об убийстве? – перебил ее Готовчиц. – Она что, умерла?