Читаем Я умер вчера полностью

Накинув куртку поверх юбки и джемпера, Татьяна взглянула на себя в зеркало и не смогла удержаться от улыбки. Вид у нее, как у беженки, ночующей на вокзале. Тем более она сегодня макияж не делала, хотя вообще-то никогда не позволяла себе выходить из дома, не накрасившись. Но ведь это только за мороженым… Толстая тетка с одутловатым лицом, покрытым пигментными пятнами, и в куртке с чужого плеча производила впечатление жалкое и неприятное. Она подумала, может, все-таки подкрасить лицо, но сообразила, что для этого нужно идти в ванную, и придется снимать короткие сапожки, которые она только что с таким трудом зашнуровала. И решила идти в том виде, как есть.

Народу в этот час на улице было немного, рабочий день уже начался, а домохозяйки еще не вышли за покупками, да и район совсем новый, недавно застроенный, жильцов мало. Но сочувственные, а порой и брезгливые взгляды Татьяна все-таки поймала несколько раз. В магазине она сразу направилась к прилавку-холодильнику, как вдруг услышала совсем рядом:

– Татьяна Григорьевна! Это вы?

Она обернулась и увидела давешнего журналиста, который предлагал ей восстановить поруганную репутацию.

– Добрый день, – поздоровалась она. – Какими судьбами?

– У меня мать здесь живет неподалеку, я сегодня у нее ночевал, вышел вот продуктов ей купить. Знаете, вас просто не узнать. У вас беда, Татьяна Григорьевна?

– С чего вы взяли? – удивилась она. – У меня все отлично.

– Нет-нет, не обманывайте меня, я же вижу, что у вас что-то случилось. Вам плохо. Могу я вам помочь?

Она улыбнулась. Ну конечно, прохожие на улице принимали ее за опустившуюся алкоголичку, списывая на это и одутловатость лица, и одежку не по плечу, а этот журналист, который точно знает, что она никакая не нищенка, а преуспевающая писательница, сделал единственно возможный вывод: ей плохо, у нее горе, и ей совершенно наплевать на свой внешний вид. Но не объяснять же постороннему человеку про спящую Иру, про ветровку, которая находится в ее комнате, и про то, что ей трудно нагибаться и шнуровать сапожки.

– Чем же вы можете мне помочь? – весело спросила она. – Все, что могло случиться, уже случилось, статьи в газетах напечатаны, а отвечать на них я не собираюсь, это я вам уже объясняла. Какую еще помощь вы хотите мне предложить?

В этот момент к прилавку наконец соизволила подойти сонного вида продавщица. Она встала прямо напротив Татьяны и стала с отсутствующим видом ждать, чего пожелает покупательница.

– Вот этот торт, пожалуйста, – попросила Татьяна, указывая пальцем на яркую коробку.

– Все? Или еще что-нибудь?

Татьяна быстро окинула глазами прилавок. Сколько всего вкусного! И так всего хочется… Правда, если набрать все это, то нести будет тяжело, а врач велел воздерживаться от поднятия более чем двух килограммов. Ладно, цветную капусту она не возьмет, и шампиньоны тоже, но вот от гавайской смеси она не удержится, это точно. И еще котлеты по-киевски, Ира всегда их здесь покупает, они ужасно вкусные.

Сложив покупки в пакет, она собралась выйти из магазина, когда заметила все того же журналиста, который терпеливо ее поджидал. Он вышел на улицу вместе с Татьяной.

– Можно, я вас немного провожу? Или вы торопитесь?

– Мне некуда торопиться, я же домохозяйка, на работу не хожу. А зачем вам меня провожать?

– Мне приятно беседовать с вами. Вы очень неординарная женщина, Татьяна Григорьевна.

– Хорошо, и о чем мы с вами будем беседовать?

– О вас. Мне кажется, у вас наступил трудный период. Я не ошибаюсь?

Она с удивлением взглянула на своего спутника. Приятное лицо, внимательные добрые глаза, бархатный голос. И выражение безбрежной доброты, сочувствия и понимания. Неужели она действительно производит впечатление несчастной?

– Вы ошибаетесь. У меня замечательный период. Ожидание материнства, творческий подъем – чего еще желать? Я абсолютно счастлива.

– Ваши глаза говорят о другом.

– Мои глаза говорят только о том, что мне тяжело ходить, но с этим я мужественно борюсь. Это проблема чисто физического порядка, и потом, я надеюсь, она скоро закончится.

Она засмеялась и переложила пакет из одной руки в другую.

– Давайте я понесу, – спохватился журналист.

– Не стоит, сумка не тяжелая.

Некоторое время они шли молча, потом журналист заговорил снова.

– Мне кажется, вам с вашим талантом должно быть очень трудно существовать в нашей жизни.

– Вы это уже говорили, – заметила Татьяна, – в прошлый раз. Но разве у меня есть выход? Жизнь такова, какова она есть, и больше никакова. Это не мои слова, но я с ними полностью согласна. Я существую в той действительности, которая есть. Другой-то не будет.

– Вы заблуждаетесь, – с горячностью возразил ее собеседник. – Возможна совершенно другая жизнь, в которой вы будете творить свободно и независимо и никто никогда не скажет о вас худого слова. Вас не будут обманывать, вас не будут предавать, вам будут помогать растить ребенка. Но самое главное – вы не будете одиноки, вы не почувствуете себя покинутой и никому не нужной. Вот о какой помощи я говорю.

Татьяна остановилась и внимательно посмотрела на него. Потом слегка улыбнулась.