Читаем Я не ангел полностью

Домой вернулась с отвратительным привкусом поражения — такое чувство, что меня провели как ребенка. Не то чтобы я хотела заниматься делами Светика, нет. Просто было ощущение, что это не с ним случилось, а со мной кто-то затеял непонятную игру. И с каждым днем в нее втягивается все большее количество моих близких и знакомых. И совершенно очевидно, что все это как-то связано с делами «Снежинки» и ее обитателей. Меня еще никогда не подводила интуиция, я привыкла полагаться на нее, и сейчас она говорила: разберись с делами вдовы и сразу поймешь, кто и что. Но как, как я могу с ними разобраться, если не получается найти никаких подходов ни к кому из членов семьи Потемкина? С Анастасией все более-менее понятно, а вот ее пасынки… Один чуть не угодил на тот свет, а второго вообще найти невозможно — все номера телефонов, что дала мне вдова, оказались неработающими. Интересно, это только я не могу его поймать или те, кто жаждет видеть его автограф на документах, — тоже? И знала бы Анастасия, если бы Юрий подписал что-то? Ведь не исключено, что он уже это сделал. Придется снова ей звонить и спрашивать напрямую.

Светик в кухне гремел посудой — запекал рыбу, что-то резал, судя по стуку ножа о разделочную доску. Ну, хоть это он умеет — ужин приготовить.

— Ты замерзла? — Муж выглянул в прихожую, держа в руке красный болгарский перец и большой нож. — Сейчас чаю горячего сделаю, раздевайся.

Я не хотела ни чаю, ни ужина, но придется делать вид, что голодна: он ведь старался, обидится.

За столом сидели молча. Я видела, что Светика что-то гнетет, но он никак не решается заговорить об этом, а у меня просто не осталось сил, чтобы начать разговор самой.

— Варя, Ира не брала денег, — наконец сказал муж, сосредоточенно отделяя рыбу от костей, — понимаешь, не брала она.

— Я ценю твою веру в человечество, но сейчас это не совсем уместно. Давай отбросим твое прекраснодушие и трезво посмотрим в глаза фактам. Если она не брала, то каков мотив самоубийства? С чего невиновному человеку лезть в петлю, да еще делать это в здании театра? — Я отодвинула тарелку и оперлась руками о столешницу, подперев подбородок.

У Светика на секунду пропал дар речи. Он ошарашенно посмотрел на меня:

— Ты что?

— А что? Взгляни на это глазами следователя. Деньги пропали… — И вдруг я осеклась — а откуда, собственно, мне известно, что они пропали? С чего я вообще взяла, что они пропали? Речь шла только о невыплате гонораров — не более того. А есть ли деньги на счету оркестра, этого я не знаю. И Светик, понятное дело, не знает. Тогда почему мы обсуждаем пропажу средств? — Послушай, а как можно узнать, есть ли деньги на счете?

— У Людмилы.

— Она в больнице. Ее на моих глазах «Скорая» увезла.

Светик растерянно заморгал:

— Ужас… как такое могло случиться? Она ведь здоровая женщина…

— Ну, подробностей я не знаю, а то, что ее на носилках вынесли, сама видела. Ты мне только вот что объясни: как вышло, что ты, руководитель и главный дирижер, понятия не имеешь о финансовых делах оркестра?

Светик брезгливо поморщился, как будто я сунула ему под нос что-то дурно пахнущее:

— Варя! Зачем мне тогда бухгалтер и концертный директор, если я сам должен во все вникать? Мое дело — музыка.

— Ну, это я сегодня слышала уже, — не совсем вежливо оборвала я, — и подобное объяснение меня совершенно не устраивает. Получается, что за твоей спиной можно творить все, что в голову взбредет, а ты только будешь отмахиваться: мол, я ни за что не отвечаю, мое дело — репертуар. Так не должно быть! Я вот все знаю о финансах своей конторы, сама все проверяю — и гонорары, и клиентскую базу.

— Ты другой человек. А во мне нет этой торгашеской жилки.

— Торгашеской? По-твоему, я шмотками китайскими торгую?

— Не обижайся, Варенька, — его рука потянулась через стол и обхватила мое запястье, — но ты иначе устроена, ты… лучше приспособлена к этой жизни, что ли… Я же больше ничего не умею.

— Да ты и не пытаешься ничего больше уметь, Светик! Ты готов спихнуть все, что не касается непосредственно музыки, на кого угодно, а потом случаются вот такие истории.

— Ты меня обвиняешь в смерти Ирины?

— Глупости не говори! Но ты должен, обязан знать, что происходит в коллективе! Иначе — какой ты руководитель?

Он вдруг резко поднялся и пошел из кухни, на пороге чуть задержавшись:

— Да, ты права. Я плохой руководитель. Я всего лишь простой дирижер, ни на что больше не годный. Даже для семейной жизни. Прости.