Читаем Я, Елизавета полностью

– Раз маленький принц, то есть уже король, в руках у лэрдов, – говорил он, – позволю себе уверить вашу милость, он станет самым ярым ковенантером, хоть ему нет и года! Его первыми словами будут глаголы непреложной истины, ибо, благодарение Богу, он по малолетству не мог запомнить паскудного католического бормотания.

Да, это и впрямь утешало. Если молодого принца, единственного наследника Тюдоров, удастся воспитать в протестантизме, уберечь от материнского влияния – что ж, тогда и посмотрим.

– Своими ошибками и безумствами она сыграла как раз на руку Вашему Величеству, – заметил мой старый казначей Полет, чьи резкий язык и острый ум отнюдь не притупились с годами. – Она настаивает, чтобы вы посадили ее обратно на трон, если потребуется – силой, шотландцы так же яро клянутся, что умрут, но не пустят ее обратно. Королеву, которая не справилась со своим королевством, можно на вполне законном основании вычеркнуть из списка наследников! Тогда уж никто не будет считать ее претенденткой на престол, разве что ее фанатичные единоверцы!

Все собравшиеся согласно закивали. Может быть, кучка лордов вокруг Норфолка кивала менее рьяно, с меньшим жаром? Я не заметила.

– Однако она – королева, – возразила я. – Мне следует принять ее, утешить, поддержать!

Сесил сказал, как отрезал:

– Но если причина ее скорбей – в жестоком преступлении, вы не сможете ей помочь; вам придется отомстить за смерть своего кузена Дарнли!

На том и порешили. Слишком поздно Мария поняла, как опрометчиво вверила себя, беззащитную, в сильные руки моих лордов. Они не кричали прилюдно: «Повесить ее! Сжечь! Утопить шлюху!», как ее собственные любящие подданные. Но они решительно потребовали судить ее за соучастие в убийстве Дарнли – так решительно, что я, поломавшись немного из родственных чувств, вынуждена была возбудить против нее расследование.

Однако кто знает, кто будет смеяться последним?

В отличие от Марии, я сохранила свое королевство, свободу и моего лорда, Робина, владыку моего сердца, мою любовь, мою жизнь. Но мой возлюбленный лорд и шталмейстер доставлял мне теперь не радость, а горе – по крайней мере, поровну радости и горя. Любовь наша летела на всех парусах, я несла ее на всех мачтах своей души и знала: его грот-мачта тоже стонет от любви.

Однако между нами пролегла тень – тень уходящего времени и неудовлетворенной любви.

Мы часто ссорились, и плакали, и мирились – до следующего раза. И все, кому, как Норфолку, не нравилась наша любовь, ждали случая нанести удар.

Ибо Норфолку ударила в голову дурная кровь, гордая кровь деда и отца, моей первой любви, моего покойного лорда Серрея, и, подобно отцу, он не терпел nouveau sang, nouveau rlche, новую кровь, новое богатство, как говорят французы. И он готов был с ними бороться, даже в игре его кровь бурлила, его голубая кровь, а я знала, знала по каждому из тысячи поцелуев, что у Робина кровь красная, красная, красная…

Как-то в Гемптоне я устроила для своих лордов теннисный матч – наблюдая за королевской игрой, я надеялась по-королевски отдохнуть от бесчисленных забот. Мне казалось, что я вижу отца, как он скачет по корту с ракеткой в руке, – он всегда любил эту игру. Я подала сигнал начинать. День был жаркий, в ложе, где я сидела с дамами, было тесно и от зрителей, и от воспоминаний.

В такой же июньский день, в этом же месте, Робин играл и проиграл – потерял и награду, и свое сердце…

Я одернула себя.

Прочь, призрак Эми!

Кто это там выкрикивает победителя на королевском турнире? Я удивленно взглянула на галерею. Раскрасневшаяся, смеющаяся, Леттис Ноллис – вернее, Херефорд, она же вышла за виконта Уолтера Девере – перегнулась через парапет, так что казалось, ее пышные груди вот-вот вывалятся из корсажа, и азартно трясла рыжими кудрями. Рядом с ней стояла моя новая фрейлина, Елена Снакенборг, улыбающаяся, искренняя, но, в отличие от Леттис, совершенно спокойная.

Я нахмурилась. Леттис отодвинулась от парапета, сделала книксен, но, похоже, ничуть не смутилась.

Я подняла руку.

– Парри, мой веер – и салфетку, смоченную розовой водой, пожалуйста. А потом поговорите с виконтессой Херефорд! – приказала я. – Скажите, что мне не нравится такое мальчишество, особенно со стороны молодой замужней дамы!

– Ваше Величество!

Словно большой галион под всеми парусами, Парри понеслась прочь. Освежая лоб душистым платком, я взглянула на корт. Кого там подбадривала Леттис?

С голой дощатой арены выходили Хаттон и Хенидж, входили Робин и Норфолк.

Хаттон, Кит Хаттон – он вошел во дворец танцуючи, как дразнил его Робин, – он так лихо отплясывал галиарду на празднике корпорации барристеров, что я велела ему со следующего же дня присоединиться к моей свите.

Хенидж, юный Том – протеже Сесила, выпускник Кембриджа, очень толковый молодой человек.

Хммм…

Господи, есть же в нас, англичанах, порода!