Усилия мои не пропали зря. Чтоб умилостивить меня. Морей предложил на выбор любые из Марииных драгоценностей меньше чем за треть цены. Я сдалась на уговоры Робина – «жемчуга для девственниц, мадам, лунные камни для вас, царицы наших небес» – и приобрела шесть ниток черного жемчуга, нанизанного в виде четок, несравненной красоты, каждая жемчужина большая и блестящая, словно виноградина.

Почти таким же приятным – нет, даже приятнее – было обещание Морея воспитать маленького Якова в протестантизме. Морей писал, что теперь мальчик сможет вступить в истинное общение с английской крестной, то есть со мной.

«И моим народом?» – был мой невысказанный вопрос.

Однако, даже начав истреблять все следы Марииного пребывания на троне, лэрды понимали: от нее самой так просто не отделаешься. Что с ней будет? Не только Шотландия, но и вся Европа чесала в затылке. Что-то надо делать – со временем, разумеется, все прояснится.

Однако Мария слишком высоко себя ценила, чтобы покорно дожидаться исхода. Она засыпала меня гневно-патетическими письмами, требовала сочувствия к ее жизни в заточении – «ежедневном распятии», как писала она, скуке, смерти душевной и умственной. Она умоляла ее вызволить. «Сжальтесь, о, сжальтесь, – молила она, – над своей дорогой сестрой и кузиной».

Однако, даже сочиняя эти трогательные слова, она готовилась выкинуть очередную свою подлую штуку.

Моя величайшая, моя неизбывная мука началась с той минуты, когда ранним майским утром меня разыскал в Виндзорском лесу запыхавшийся гонец:

– Королева Шотландская бежала из своей страны в чем мать родила, укрылась в вашем королевстве. Губернатор Карлайля взял ее под стражу и просит спешно распорядиться, что с ней делать…

Глава 16

Что с ней делать?

Так впервые был задан вопрос, отравивший двадцать лет, которые иначе были бы счастливейшими в моей жизни.

Все оказалось не совсем так, как представлялось вначале. «Прибежала в чем мать родила» не следует понимать буквально. Но правда, что она прибыла в одном платье, без гроша в кармане. И без волос, обритая, словно из бедлама. Хотя и без роскошной каштановой шевелюры, всякий опознал бы в ней королеву по высокому росту – во всем остальном она была грязна и оборванна, как старая шлюха.

Знай я тогда, предвидь, как будут развиваться события, не согласилась ли я бы тогда на скорое решение: быстродействующий яд, поданный преступным аптекарем, подушка в ночи, загадочное падение с высочайшей башни в крепости, где она тогда содержалась?

Не спрашивайте!

Сердце под шнуровкой бешено колотилось: я сразу поняла, что случилось ужасное.

– Дура, дура, трижды дура! – рыдала я в ярости. – Зачем она бежала в Англию? Почему не осталась сражаться за свое королевство?

А если бежать, почему не во Францию, где у нее земли, деньги, друзья-католики?

Никто из собравшихся за столом не мог ответить, все словно онемели. Сесил сидел рядом со мной, серый, осунувшийся после бессонной ночи – он читал все депеши по мере их поступления. Напротив него Бедфорд и Сассекс требовали немедленно, без всяких переговоров, начинать войну.

Сесил возражал:

– Начать войну, чтобы восстановить на троне королеву-католичку у самых наших границ!

– Если не мы, это сделают французы! – орал красный от злости Сассекс. – Шотландия снова станет французским оплотом, французы снова введут туда войска под предлогом возвращения законной королевы.

– А для Англии лучше, чтоб она сидела в своем королевстве, – вставил кузен Ноллис, – чем она будет находиться здесь, в Карлайле, в самом сердце нашего католического севера, обольщать наших людей, плести свои новые интриги и ковать измены.

Обольщать наших людей.

Не мелькнуло ли что-то в застывшем лице Норфолка при этих словах? Не знаю. Я думала тогда о другом; мое сердце замерло при последнем слове – «измены».

С тех пор я лишилась сна.

Вот какой подарок привезла мне в Англию «дражайшая сестра и кузина».

А ее считают святой, католической мученицей?

Она была дрянь, настоящая дрянь. Из всех женщин она более других оправдывала грубое словцо, которым в народе называют весь наш пол. Она была, в полном, смысле этого емкого слова, – позвольте мне из скромности перейти на французский, употребить три их буквы вместо наших пяти – con.

Sauf qu'elle n'avait ni la beaute ni le profondeur, за тем исключением, что в ней не было ни красоты, ни глубины, как говорят французы.

Май, цветущие зеленые изгороди, казалось бы, звали радоваться вместе с природой.

Май – и тьма вокруг меня сгущалась по мере того, как окружающие осознавали последствия Марииного бегства. Впрочем, Робин бодро убеждал меня покопаться в остатках скорбного пиршества – может, сыщется какое-нибудь утешение.

– Хорошо уже то, что маленький Яков вырастет в истинной вере! – говорил мой епископ. – Лэрды и дядя Морей воспитают его в протестантизме.

Мой архиепископ Паркер соглашался.