Читаем Я, Дрейфус полностью

Я взглянул на отца. Вид у него был пристыженный. Словно он согрешил и теперь просил о прощении.

— Пойдемте в дом, — сказал Мэтью.

Мы вошли в кухню. Мама уже накрыла стол к ужину, и мы молча расселись. Я взял отца за руку. Думал, она холодная, но он сжал мои пальцы — рука была теплая. Мама подала еду. Видно, она готовила все с особым старанием, блюда были сложные и изысканные. Словно у нас очередное семейное торжество. Отец ел медленно и почти без аппетита, а вот вино пил с удовольствием, поднял тост за наше здоровье, и у меня заныло сердце. Мы в основном молчали и прервали молчание только за десертом.

— У меня есть три месяца, — сказал отец.

За три месяца, подумал я, он может объехать вокруг света. За три месяца он может написать книгу. За три месяца он может сочинить симфонию. Может посадить дерево и увидеть, как оно зацветет. В три месяца можно вместить самое главное в жизни.

— Неужели это нельзя лечить? — рискнул спросить Мэтью.

— Это поджелудочная, — сказала мама. — Оперировать нельзя.

— Но должно же быть хоть что-то. — Мэтью чуть не плакал.

— Есть химиотерапия, — сказал отец. — Лечение жуткое, и даже если сработает, я получу немногим больше времени. Но легче не будет, будет только тяжелее. Я решил отказаться.

— Ты должен попробовать! — взмолился Мэтью. — Папа, прошу тебя!

Он говорил как ребенок, выпрашивающий гостинцы. Даже голос дрожал.

— Это папино решение, — сказала мама.

Отец взял Мэтью за руку.

— Не волнуйся, — сказал он. — Обо мне позаботятся. Мне пообещали, что болей я не почувствую. Я готов. И уйду тихо.

Во мне вскипал гнев. Его ухода, тихого или нет, я не мог допустить. Но я понимал, что выбор может сделать только он. Это его неотъемлемое право.

— Вы должны поехать с нами в Лондон, — сказал Мэтью. — Будете жить с нами. Мы за тобой будем ухаживать.

— Я хочу умереть дома, — ответил папа.

И произнес он это слово безо всяких колебаний. «Умереть» — слово, которое я не был готов употребить. Пусть у него рак, неоперабельный, не поддающийся лечению, но он не должен умереть. Смерть — это что-то другое. Отец задал темп, но я не хотел идти за ним следом. Однако он принял решение, и оно не обсуждалось.

— Давайте не будем больше об этом, — сказал отец.

— А ты, мама? — спросил я. — Как ты справишься?

— Медсестры будут приходить каждый день, — ответила она. — И на ночь. Когда понадобится. Мы справимся, — сказала она растерянно. — Надеюсь только, что вы будете приезжать почаще — когда сможете.

— Я останусь здесь, — сказал я. — Буду ездить отсюда.

— И я тоже, — сказал Мэтью.

Отец тихонько рассмеялся:

— Будет как в старые времена.

И мы с Мэтью ездили каждый день туда обратно, молча. В поезде мы почти не разговаривали. Общее горе словно сковало нам язык, и, хотя мы всегда были близки, теперь наша связь стала неразрывной.

Следующие несколько недель Люси, Сьюзен и наши дети приезжали в деревню на выходные, мы все сидели с отцом и делились воспоминаниями о прошлом. Через некоторое время он перестал вставать с кровати. Рядом с ним лежала нечитаная свежая газета, он перестал слушать любимую музыку. Когда пошли последние недели, как раз закончились занятия в школе, и я целыми днями лежал с ним рядом и держал его за руку. Однажды я заметил, что туалетный столик передвинули так, чтобы отец не видел своего отражения в зеркале. Он, похоже, этого не заметил. Во всяком случае, ничего не сказал. И никто не говорил ему, как он пожелтел. Изредка он разговаривал, но в основном смотрел куда-то в пустоту, будто в глубокой задумчивости. И время от времени поворачивался ко мне и улыбался. Но больше всего меня беспокоило, что он часто смотрел на часы, словно проверял, сколько осталось времени от обещанных ему трех месяцев.

Была суббота, летний день уже шел на убыль. Время неумолимо ползло, но для отца оно неслось к финишной прямой. В тот день он отчаянно пытался сесть. Я приподнял его, помог опереться на подушки и ужаснулся тому, каким он стал невесомым. Он снова взглянул на часы, немного посидел, уставившись перед собой, а потом заговорил. Голос его шел словно не из тела, доносился из другого места, из другого времени. И так оно и было.

— Это был Эмиль, — сказал он. — Малыш Эмиль. Это он застукал ее с молоком. — Он снова посмотрел на часы и улыбнулся.

Я позвал всех к его кровати, мы все взяли его за руки. Крепко-крепко — будто мы его удерживаем.

— Шма Исраэль, — пробормотал он. И все. Его не стало. А мы сидели и смотрели на него. Никак не могли поверить.

Я слышал, как колотится, готовое разорваться, мое сердце. Меня сразило отцовское прощание. Всю жизнь он отказывался вспоминать рю дю Бак. Всю жизнь не хотел отвечать на вопрос «почему», почему он оказался в изгнании. И своими последними словами он признал всё.