Читаем Я, Дрейфус полностью

Как-то летом я организовал всем нам поездку в Париж. Я там никогда не бывал, но всегда мечтал отыскать свои корни. Родителей пришлось немного поуговаривать, но их присутствие для моей цели было необходимо. Они согласились — ради меня. Их нежелание ехать было мне понятно. Любое recherche[10] открыло бы ложь, в которой они жили после того, как им удалось сбежать, и никаких напоминаний о прошлом они не хотели. Но они понимали, как важна эта поездка для их детей и внуков, поэтому нашли в себе силы принять приглашение. Итак, нас было десять человек, три поколения. Родители отправились в путь с опаской, их сыновья — с любопытством, а внуки — с радостью.

Первым пунктом нашего маршрута стала рю дю Бак, где родители появились на свет и где прошло их быстротечное детство. Прежде чем отправиться к дому номер семь, мы побродили по окрестным улицам. Видимо, мне хотелось повторить путь моих бабушек, отправившихся на поиски молока, и дедушек, отправившихся уже на их поиски. Родители не вспоминали ничего. Даже любопытства не выказывали. Когда мы подошли к номеру семь, их лица выражали лишь презрение.

Это был четырехэтажный дом, у входной двери ряд звонков. Я нажал на один, с надписью concierge[11], и заметил, как вздрогнула мама. Загудел домофон, входную дверь отперли. Я толкнул ее, мы все вошли. Похоже, у всех у нас были ощущения, соответствовавшие этому месту, и я почувствовал, как во мне вскипает самая обыкновенная злоба. Справа от входа была каморка консьержа. Дверь была приоткрыта, и я без приглашения ввел в каморку свой отряд. Мужчина за столом сосредоточенно изучал какие-то бумаги и поначалу нашего вторжения не заметил. Но когда поднял голову, был явно возмущен.

— Что вам надо? — чуть ли не прокричал он.

Сухопарый, лет шестидесяти, рябой. Рукава рубашки закатаны, руки в татуировках. У его локтя стояла наполовину пустая бутылка вина, но стакана поблизости не было. Он выглядел как престарелый бандит, чьи лихие годы уже позади. Я заметил, как отец, побледнев, уставился на него. Он, не сводя с консьержа глаз, шагнул вперед, перегнулся через стол.

— Эмиль? — прошептал он.

Консьерж насупил густые брови.

— Откуда вы знаете мое имя? — спросил он.

Я расслышал в его голосе нотки страха. Впервые с нашего приезда мама откинула маску безразличия.

— Мы здесь жили, — сказала она громко и четко. — В сороковых. Во время оккупации. Ваша мать была здесь консьержкой.

Мужчина вздрогнул и кисло улыбнулся.

— Что вам угодно? — спросил он.

— Ничего, — сказал мой отец. — Мы увидели достаточно. Идемте.

Это был приказ нам всем. Остальные пошли за ним. А я остался у стола, один на один с консьержем. Отец ничего ему не сказал. Он был рад предоставить право высказаться мне. Но для Эмиля у меня были не слова. Всю жизнь кулаки заменяли ему слова, и не словами я собирался обменяться с ним. Я обошел стол.

— Вставай! — сказал я.

Он потянулся за бутылкой, но я кинул ее на пол. Счет я открыл мощным ударом прямо в его свиную харю. Подумал было, не сказать ли, что это за моих дедушек и бабушек, но мне не хотелось вносить ничего личного. Я думал обо всех стариках, родителях, детях, которых он так выгодно продал, и это распаляло мой гнев, давало мне силы. Физически я был крепок, моложе противника, да он и не особо сопротивлялся. Он был слишком испуган и ошарашен, да и трус он был изрядный. Я колотил его, бил в нос, в глаза, в рот, пока он не рухнул, истекая кровью, на пол. Еле шевеля опухшими, кровоточащими губами, он молил о пощаде, но его мольбы только подстегивали мою ярость. Он валялся, раскинув руки, на полу, а я ждал, пока он переведет дыхание. И тогда я стал бить его ниже пояса, хотел сделать ему побольнее. И с наслаждением смотрел, как он корчится и стонет. Мне пришлось сдержать себя, иначе я бы его убил. Я схватил бутылку, плеснул остатки вина на его распухшие губы и, яростно пнув его в пах, ушел.

Родные ждали меня на улице. Никто ничего не сказал, но все догадались, почему я задержался. Я забронировал номер в отеле на три дня, однако вдруг понял, что с моих родителей достаточно. Они хотели домой. Они хотели в безопасное место. Страх, который когда-то сопровождал их жизнь в Париже, словно вернулся. Но они заботились о внуках, для которых эта поездка была праздником. Поэтому все оставшееся время мы были туристами. Осматривали город, ходили по музеям, прокатились на пароходике по Сене. Родители по-прежнему молчали, и теперь в их молчании чувствовалась грусть. Я стал сожалеть, что затеял recherche. Думал, это приведет к катарсису, к примирению с прошлым. Но это лишь разбередило раны.