В один из следующих вечеров Гитлер заговорил о событиях 20 июля и последовавших затем судебных процессах. Он сказал, что все расследованное и доложенное ему Гиммлером привело к его болезни. Ни один человек не может себе представить, какие боли ему ежедневно приходится выносить. Оказывается, противнику было выдано все: и подготовка к кампании во Франции, и дата наступления, и цели первых операций. Выдан был врагу и день начала похода на Россию. В Германии уже ничто не остается тайным. Но наиболее коварным образом действовал адмирал Канарис. И Герделер тоже был одним из самых ангажированных заговорщиков, с ним теперь все ясно. Он во всем признался, а вот Канарис, тот все отрицает.

Основная масса схваченных злоумышленников, говорил Гитлер, была вовлечена в заговор более или менее случайно. Число заангажированных заговорщиков, целиком и полностью участвовавших в осуществлении преступных планов, совсем невелико. Активным участником заговора фюрер назвал генерала фон Трескова: его рука была повсюду, но потом он по своей воле лишил себя жизни, а это значит, что он трезво оценил положение, когда покушение сорвалось. Фюрер показался мне особенно удрученным тем, что многие заговорщики были по происхождению из «образованных кругов»: именно таким людям он в большей или меньшей мере слепо доверял. Его заставляет страдать и вызывает у него отвращение не то, что они предали его лично, а то, что они предали Германию. «Я уже довольно давно, – продолжал Гитлер, – знал, что „лучшие круги“ нашего народа – против меня. Но искусство не ведать колебаний – вот неиссякаемый источник моей силы!».

В других случаях Гитлер начинал говорить о боевых действиях на фронтах. Поскольку сейчас положение там было более или менее спокойным, он рассуждал о том, что противник рано или поздно выдохнется. Он все дожидается того момента, когда между Америкой и Англией произойдет разрыв и вражеская коалиция развалится: не может себе представить, чтобы англичане признали главенство американцев в Европе. Я отвечал, что у меня мнение другое. Политика Черчилля показывает, что он целиком и полностью на стороне американцев. К тому же у американцев – огромный перевес, который позволяет им теперь действовать в Европе в соответствии с их собственными взглядами и потребностями. Англичане уже не могут сказать ни слова. Потом фюрер к этой теме больше не возвращался.

Во второй половине дня 1 ноября у Гитлера состоялась продолжительная беседа наедине с генерал-полковником фон Граймом. Потом я спросил Грайма о результатах. Он ответил: пока все остается по-старому. Я был рад такому решению. Хотя я мог бы во многом упрекнуть Геринга, смена командования люфтваффе в то время была совершенно бесперспективной. Гитлер согласился со мной, но сказал, что следует назначить нового начальника ее генерального штаба. Я предложил кандидатуру генерала Коллера, который как начальник штаба оперативного руководства люфтваффе знает все проблемы; он казался мне в той обстановке наиболее подходящим для данной должности благодаря своему спокойствию и уравновешенности. Это решение совпадало и с намерениями Геринга, и таким образом Коллер стал последним начальником генерального штаба люфтваффе.

«Ареопаг»

К 11 ноября я выехал в Берлин, чтобы принять участие в «ареопаге», который Геринг созывал в Военно-воздушной академии, расположенной в берлинском пригороде Гатов. Руководить этим совещанием он поручил генералу Пельтцу. Среди участников я увидел известных летчиков – истребителей и бомбардировщиков, в том числе и Галланда. Заседание открыл Геринг. Он сказал, что люфтваффе оказалась несостоятельной и мы должны критически отнестись к этому, чтобы изменить положение вещей. Это следовало понимать так, что критика не должна затронуть верхушку люфтваффе и его самого, а также не следует обсуждать вопрос о «Ме-262». От слов Геринга у меня возникло впечатление, что весь этот «ареопаг» – дело бесполезное, ибо обе темы в большей или меньшей степени и есть основная причина нынешнего жалкого положения люфтваффе.