Читаем И власти плен... полностью

Я берусь доказать, сказал он, что любое предприятие нашего ведомства реализует свои экономические и технические возможности не более чем наполовину. Недопустимо беспредельно наращивать новое строительство, идти на поводу у подрядчиков. Мы разучились использовать имеющийся производственный потенциал. Если реконструкция невыгодна всем — это равносильно экономическому абсурду. Нельзя неумение превращать в норму экономической политики. Это сознательное омертвление капитала, путь к разорению государства. Боже мой, что тут началось! Зал разделился на перепуганных, злорадствующих и сочувствующих. Единоборцев не оказалось. Его замучили комиссии. Он продолжал настаивать на реконструкции, но именно это, как ни странно, интересовало проверяющих меньше всего. Они были невозмутимы, напомнили ему историю первой реконструкции. Тогда же все выглядело впечатляющим: затраты малые, прибыли значительные. Нет, нет, они не упрекают, они напоминают: субъективные факторы, усложнившаяся международная обстановка. Тогда вы отрицали идею форсированной реконструкции, а теперь настаиваете? Да! да! — орал он. Настаиваю! Теперь мы имеем опыт. Другая жизнь — другие возможности. Разве непонятно? Они не спорили, они пожимали плечами: надо ли? Не верите мне, горячился он, спросите у Левашова. Ах, вы отдали предпочтение мне, полагая, что я не буду поддерживать его бредовые идеи? Так возьмите свое предпочтение назад. Наши расхождения с Левашовым — чисто творческие, чисто инженерные… Дайте мне пятнадцать миллионов на реконструкцию основного производства — и не надо строить новый завод! Глухо. Его не слышали.

Что за странная прихоть непременно строить заново? — наступал он. Мы разучили инженеров думать! Техническое сообщество потеряло навыки реконструкции, вкус к ней. Это извращает идею технического прогресса. Весь цивилизованный мир идет по другому пути! Метельников потерял тогда всякую осторожность, его несло. Спасибо Дармотову, не дал растерзать. Голутвин сказал осуждающе: «Ты вел себя, как хулиган. Я не могу поддерживать хулигана». Однако составить записку наверх помог.

И все-таки если бы не Дармотов — им крышка! Услышал, приоткрыл дверь и дал Метельникову туда проскользнуть. Идея непрерывной реконструкции основного производства была одобрена. Они подготовили технико-экономическое обоснование, и вдруг…

Согласиться на включение нового завода в состав объединения — значит подписать себе приговор. «Согласиться», — раздумчиво повторил он и рассмеялся. В пустом кабинете смех прозвучал зловеще. Кто станет спрашивать его согласия? Он продолжал изучать записи, сделанные накануне. Четвертая позиция — вызов в горком. Жалуются подшефные: плохо занимаемся уборкой картофеля. Кто им только не объяснял: шефством сельского хозяйства не поднимешь. Самим вкалывать надо. Не верят, жалуются. Ни одного картофелеуборочного комбайна на поле. У нас, говорят, почвы тяжелые, комбайны не идут. Зачем же покупали? «Установка такая была — механизировать процесс». Ну и как? «Попробовали пару раз, не получается». А вы бы еще раз попробовали! «Руки не доходят, шефов принимать надо, размещать, кормить. Да и комбайны разукомплектованы, детали растащили». Тебя, говорю, судить надо. А он и глазом не моргнул: «Ежели судить, то в третью очередь. Сначала тех, кто поверх меня. Что ж, замолчали? — говорит. — Или судить расхотелось?» И задергался, зашелся в смехе. Нет уж, увольте. Есть главный инженер, есть заместители. Так и запишем: в горком поедет главный инженер. Разговором о колхозе не отвертишься, начнут расспрашивать про статью. Три завода, названные в статье, — в их районе. Самое разумное — пропасть. Он есть, и его нет.

«Метельников — на территории завода». «Шестнадцатый, шестнадцатый, директор у вас?» «Минут двадцать как ушел». «Куда ушел?» «Он нам не докладывает, дорогая». «Литейный, директор у вас?» «Пока нет, обещал быть». Он есть, и его нет: директор на территории. Суета, канитель, неразбериха.

Каждый день на нервах — иного не дано. А если без эмоций. Кто? Где? Когда?

— Прокат просили?

— Просили.

— Получили?

— Получили. Только не то сечение.

— То есть как не то?

— А черт его знает. В накладных одно, в вагонах другое.

— Давайте по порядку, без эмоций. Кто, где, когда?