Читаем И нет мне прощения полностью

– Э-э-э… А кто у нас нынче маргиналы? Я что-то не очень сведущ в этом вопросе… Раньше вот Бродский был, а теперь… Ну, не бомж ведь?

– Бомж, это вряд ли. Скорее, непонятый художник. Необязательно тот, который рисует, – любой тонко чувствующий человек. Поэт он, писатель, музыкант или вовсе не имеет отношения к творческой профессии – неважно. Главное, щедро наделенный эмоциями (как она сама) индивидуум, отвергнутый обществом. Аиде необходимо затрачиваться, выкладываться в чувствах по максимуму! Защищать, отстаивать, противостоять. Не зря она, как ты сказал, любит оперу: там практически во всех либретто идет противостояние не на жизнь, а на смерть.

– Она оперу любила…

– Она что… Она…

– Ее убили.

Вера ответила не сразу.

– Не удивляюсь… – произнесла она после паузы. – Характер Аиды располагал к трагедии. Она слишком многого ждала от жизни, от людей, – и, не получив ожидаемого, вполне могла породниться со смертью тем или иным способом. Если бы ее не убили, она могла стать со временем наркоманкой или алкоголичкой, могла покончить с собой или пойти на смертельный риск в тайной и неосознанной надежде, что кто-то положит конец ее страданиям в жизни, где нет адекватного ответа на ее чувства…

Алексей ушел от Веры почти успокоенный. Он чувствовал: она не ошиблась. Стало быть, теперь нужно нащупать в окружении Аиды человека, подходящего под данное определение!

В Серегином досье наличествовали протоколы допросов двух ближайших подруг Аиды. Обе клялись, что ничего не знали об отношениях Аиды с каким бы то ни было «левым» мужчиной…

Но Кис решил, что стоит их заново расспросить. Люди ментов обычно не любят, – отсюда и шанс, что скажут частному детективу то, что не сказали полиции… Собственно, это одна из причин, по которой Громов привлек его к делу…

Но это все уже завтра. День перетек в вечер, и Алексей заторопился домой, чтобы поужинать с Сашей, пораньше лечь и завтра с утра отвезти семью в аэропорт.

Малыши уже спали, но Александра ждала его. Как у них повелось, он рассказал жене в общих чертах о новом и срочном деле.

– Надо же! – отозвалась Саша. – А мне Манон как раз звонила…

Она вкратце обрисовала суть их переговоров и не состоявшееся сегодня свидание.

– А она ничего такого…

– Нет, Алеш, ничего такого. О сестре вчера не было сказано ни слова, а сегодня она только сообщила о смерти Аиды… Алеш, может, мне остаться? Попробую тебе помочь…

– Сашка…

– Что?

– А дети как же? Им надо на солнышко, на море…

– Да, – согласилась Александра, – ты прав. Если что, звони мне на мобильный, я и с пляжа нарою для тебя нужную информацию!

– В песочке, – хмыкнул Алексей.

Александра улыбнулась, поднялась, поцеловала мужа в шею.

– Завтра рано вставать…

– А мы еще должны хорошенько попрощаться перед разлукой! – весело вскочил Алексей.

И, обняв жену за талию, увлек ее в спальню.

К вечеру Манон так устала от родительской скорби, – свою она даже выказать не посмела, дабы не преумножить их страдания, – что экстренно покинула их квартиру, сославшись на страшную головную боль.

Вернулась она к себе опустошенная. Ни слез, ни слов у нее не осталось. Растерянно остановившись посреди своей гостиной, она подхватила котенка на руки и прошептала в бархатное ушко: «Осиротели мы с тобой, Цезарь, осиротели…»

Потом, не зная, куда деться от боли, как с ней справиться, она села за свою последнюю рецензию и теперь нещадно правила ее. «Черный юмор» был хорош до тех пор, пока она не знала, что такое смерть.

Но теперь все изменилось. Понимание вещей изменилось. И она писала новые, дотоле неведомые ей мысли, заново оценивая – переоценивая – свой прежний, неимоверно легкий «эстетический» подход…

Ее мобильный зазвонил. Весь день Манон не принимала звонки – просто выключила сотовый, и все. Но, вернувшись домой, включила, чтобы посмотреть сообщения, а телефон не замедлил изойти трелью.

Манон глянула на входящий номер: ее вчерашний знакомец, Константин. Кажется, они собирались в ресторан… Давно, в прошлой жизни. Она не ответила.

Просмотрела весь список: из фонда звонили несколько раз, Петька тоже, еще какие-то ее знакомые и подруги…

Телефон снова завибрировал в ее руке. Петя.

Ладно… В конце концов, он давно знает всю их семью, он свой… Надо ему сказать, что случилось.

Манон нажала на зеленую кнопку.

– Ничего не объясняй, я в курсе, – произнес Петька. – Ты где?

– Дома…

– Я сейчас приеду.

– Не надо! – воскликнула Манон, но было поздно: Петр сразу же отключился.

Бог мой, он ей не нужен… Ей никто сейчас не нужен! Соболезнования бессмысленны, от них только хуже… Даша не просто умерла, – хотя это само по себе невыносимо, – но куда страшнее то, что ее убили. Чья-то беспощадная рука отняла у сестры жизнь, а саму Аиду – у Манон. У мамы с папой. И как им теперь жить с такой пробоиной в душе, непонятно…

Снова звонок. И снова Константин. Вчера он так тепло говорил о своих близких – он поймет Манон, конечно… Но для этого нужно сказать ему, что стряслось, – а она произносить страшные слова не в состоянии…

Она не приняла звонок.