Читаем Homo Гитлер: психограмма диктатора полностью

Эрих Фромм объяснял холодность Гитлера, «его отстраненность, полное отсутствие любви, тепла и сочувствия» нарциссизмом: «Все свидетельства современников сходятся на том, что у Гитлера были холодные глаза, что его лицо источало холод, отвергая какое-либо сопереживание… Окружающий мир интересовал его постольку, поскольку является предметом его планов и намерений, другие люди были для него только винтиками, которые можно было использовать для достижения намеченных целей».[105]

Нелюдим

Неприступность Адольфа Гитлера особенно ударяла по людям, которые стремились установить с ним доверительные отношения. Шпеер писал: «Никому не удавалось проникнуть в его сущность, потому что она была пуста и мертва».[106] Со своими сотрудниками он вел себя так, как будто это были не одушевленные существа, а пустые места.[107] Несмотря на свою кажущуюся приветливость фюрер всегда оставался неприступен. 1 апреля 1935 года Ева Браун записала в своем дневнике: «Вчера мы были приглашены на ужин в ресторан "Четыре времени года". В течение трех часов я вынуждена была сидеть рядом с ним, не имея возможности сказать ему ни единого слова. При расставании он вручил мне, как это уже было однажды, конверт с деньгами. Как бы было прекрасно, если бы он вложил в конверт записку с несколькими ласковыми словами, это бы меня очень порадовало. Но он и не думает об этом».

Недостаточная социализация Гитлера проявлялась и в том, что у него не было ни одного друга. Генерал Гудериан, который более года ежедневно присутствовал на оперативных совещаниях в ставке, писал: «Насколько я мог видеть, рядом с ним не было ни единого человека. Он одиноко шел по жизни, переполненный своими гигантскими планами».[108]

Адольф Гитлер никогда не обсуждал принятие важных решений с доверенными лицами. Он просто игнорировал соглашения о консультациях, которые были подписаны с другими государствами. Гитлер «принципиально ни с кем не консультировался перед какими-либо важными акциями, ни единого раза он не посоветовался со своими сотрудниками или своим другом Муссолини». Выступая на партийном съезде 14 сентября 1936 года, он сказал, что достиг таких успехов только «потому, что никогда не поддавался слабости и не отклонялся от однажды выбранного пути».

Незадолго перед казнью Риббентроп признавался: «Дело в том, что я, несмотря на нашу длительную совместную работу, остался так же далек от фюрера, как и в день нашего знакомства». Адъютант фюрера Хосбах писал, что хотя он ежедневно общался с Гитлером, но так и не смог установить с ним простые человеческие отношения.[109] Уже находясь в камере, 10 ноября 1946 года генерал-полковник Йодль спрашивал себя, как он должен относиться к человеку, «во имя которого я в течение долгих лет вел столь тяжелую и самоотверженную борьбу… Я и сегодня не знаю, во что он верил, о чем думал и чего хотел».[110] Оглядываясь назад, фельдмаршал фон Манштейн писал: «Вполне естественно, что какие-либо доверительные отношения междудиктатором, фанатиком, который думал только о своих целях и верил в собственное "предназначение", и военным руководством не могли возникнуть в принципе. Гитлер вообще не испытывал к нам никакой личной заинтересованности».[111]

Давая показания перед международным военным трибуналом в Нюрнберге 24 апреля 1946 года, Юлиус Штрайхер заявил: «Адольф Гитлер был настолько своеобразен в личных отношениях, что, я думаю, можно сказать, что дружбу между ним и другими мужчинами нельзя было назвать настоящей и искренней. С ним было крайне тяжело наладить близкие отношения».[112]

По отношению к «чужим для него людям он мог проявлять сдержанность, граничившую с безразличием, если, конечно, они по каким-либо причинам не вызывали его интереса». Эта нелюдимость чувствовалась даже во время официальных приемов. Как писал Хосбах, «Гитлер с большим трудом играл роль хозяина дома и нередко разочаровывал приглашенных, особенно дам, своим нежеланием идти на контакт и поддерживать беседу».

Профессиональная скорбь

Едва ли стоит требовать внутреннего участия от людей, которые по долгу службы должны иметь дело с мертвецами. Более того, именно устойчивая психика и даже некоторая черствость являются главными предпосылками исполнения профессии. У могильщика не хватит слез плакать над каждой могилой, которую он должен засыпать. Подобное отношение освящено традицией. Могильщик в шекспировском «Гамлете» предстает скорее философом, чем чувствительным, сопереживающим чужому горю человеком. В детективных фильмах судебные медики отличаются особенно толстой кожей. Не без внутреннего замирания мы видим на экране, как патологоанатомы, стоя рядом с развороченными трупами, совершенно спокойно и с большим аппетитом едят свои бутерброды.