Читаем Homo Гитлер: психограмма диктатора полностью

Даже жертвы бомбардировок союзников не вызывали сочувствия у Гитлера. Он настойчиво отказывался осматривать разрушенные города. Альберт Шпеер все время безуспешно пытался вызвать интерес фюрера к этой проблеме: «Всякий раз он прерывал меня, едва я начинал разговор на эту тему: "Кстати, Шпеер, сколько танков вы можете произвести в следующем месяце?"»[94]

Когда же он помимо воли вынужден был наблюдать ужасные опустошения, причиненные немецким городам бомбами противника, то они не вызывали у него каких-либо чувств. Шпеер вспоминал: «При поездках от Штеттинского вокзала до рейхcканцелярии или в Мюнхене от вокзала к его квартире на Принцрегентштрассе он приказывал шоферу ехать самым коротким путем, тогда как ранее любил ехать объездными путями, чтобы полюбоваться городом. Несколько раз я сопровождал его в этих поездках и видел, как безучастно он реагировал на картины страшного разрушения, которые проносились за окном автомобиля».[95] «Он ни разу не посетил пострадавший от бомбардировок немецкий город, а разрушение какого-либо значительного общественного здания печалило его намного больше, чем сообщения о гибели людей».[96]

14 марта 1944 года он шокировал Геббельса своим бессердечным отношением к происходящему. Гитлер заявил, что воздушный террор союзников имеет «свои положительные стороны», поскольку разрушает средневековую застройку, освобождая место для современного автомобильного движения. «Конечно, было бы хорошо сохранить несколько подобных городов, но множество их будет тормозить развитие экономики и современного движения транспорта».

При уничтожении русских городов его немного печалила гибель памятников архитектуры, но огромные человеческие жертвы совершенно его не трогали. Гитлер прекрасно знал собственную психическую организацию и поделился со Шпеером результатами своей интроспекции: «Я ничего не почувствую, если Киев, Москва и Петербург будут стерты с лица земли».[97]

Само собой разумеется, что он не чувствовал свою ответственность за то, что стал причиной гибели миллионов евреев. Когда Генриетта фон Ширах, ставшая свидетельницей депортации евреев из Голландии, попеняла фюрера на излишнюю жестокость, он ответил: «Война есть война».[98]

Осенью 1941 года шеф армейской разведки генерал Канарис пожаловался Гитлеру на излишнюю жестокость эсэсовцев, которые расстреляли немецких евреев, в том числе и фронтовиков первой мировой, вместо того чтобы вывезти их в специальное гетто близ Терезинштадта. В ответ на это фюрер заявил: «Мой господин, вы желаете остаться мягким. Мне же приходится делать то, на что не способен никто другой!»[99]

10 мая 1941 года заместитель фюрера по партии Рудольф Гесс на «Мессершмидте-110» бежал из Аугсбурга в Шотландию. Гитлеру доложили о происшедшем ранним утром 11 мая. Его первой реакцией стало пожелание смерти своему старому другу: «Будем надеяться, что он упал в море».[100] Граф Шрауфенберг, осуществивший покушение на Гитлера, считал его «человеком под вуалью».

Армейский адъютант фюрера Энгель писал: «Он, как отец, заботился о своей секретарше, у которой случилось растяжение связок голеностопного сустава, и одновременно совершенно спокойно принимал решения, из-за которых должны были погибнуть тысячи людей».[101]

Однако данный пример с секретаршей вовсе не противоречит всему вышесказанному. Адольф Гитлер был прирожденным актером, который играл на чувствах других людей. Это свойство фюрера прекрасно использовала режиссер Лени Рифеншталь. Так, на партийном съезде 1934 года в ее распоряжение были предоставлены специальные подъемные краны, при помощи которых можно было снимать происходившее камерами с необычных ракурсов. Опасения, что шум камер прямо перед ним помешает Гитлеру выступать, оказались излишними. Наоборот, фюрер совершенно не реагировал на съемку, что вызвало профессиональное восхищение режиссера.

Позднее Гитлера непрерывно фотографировали, что совсем не мешало его работе. Также он не имел ничего против того, что его монологи в ставке постоянно фиксировались стенографистом. Его вообще не раздражало, что за ним записывают.[102]

Безразличие Адольфа Гитлера отражалось и на его тактике ведения переговоров. Фюрер довольно часто удивлял партнеров по переговорам тем, что в принципе не реагировал на их предложения, возражения или жалобы. По свидетельству шведского дипломата Свена Хедина, «при общении с чужими людьми его тактика сводилась к тому, чтобы навязать собеседнику свою волю. При этом его совершенно не интересовало, что тот хотел или думал».[103]

Фактически Адольф Гитлер мог полностью отстраняться от окружающей действительности. Именно это в последний период войны позволило ему полностью игнорировать советы начальника штаба Йодля. «Гитлер просто не реагировал на предложения Йодля».[104]