Читаем Harmonia cælestis полностью

— Однажды, как обычно, без сопровождения я бродил по непроходимым карпатским дебрям. В одном месте дорогу мне преградил глубокий скалистый обрыв с быстрым горным потоком в расселине. Мостов в тех диких местах, понятное дело, нету, но, пройдя по краю обрыва, я заметил упавший кедр, ствол которого как раз перекрыл расселину. Что было делать? Решил я использовать этот старый кедр вместо моста. Разрядил ружье, закинул его за плечо и осторожно ступил на комель дерева. И добрался почти уж до середины, как, к величайшему ужасу своему, замечаю, что из зарослей на противоположной стороне обрыва выходит громадный медведь и направляется мне навстречу по тому же кедру, по которому я собираюсь преодолеть этот весьма глубокий, к слову, овраг…

Гости слушали как завороженные, особенно балканский герой, забывший даже о своем рислинге.

— Представьте же, господа, мое положение… с разряженным ружьем за спиной! Другого выбора не было, пришлось повернуть назад. Но стоило мне повернуться, хотя и это было непросто, ведь я же не в цирке родился… и что я вижу?

— Что, что?!

— Другого медведя, еще более крупного, который, грозно рыча, ступает следом за мною на другой конец дерева!

Ужасающая история не оставила равнодушными даже бывалых охотников, ну а балканский Мюнхгаузен просто дрожал от волнения. Не выдержав напряжения, он с трепетом вопросил:

— И что же тебе случилось потом?

— Ничего не случилось, — с обычной своей хладнокровностью ответил мой дедушка, — сожрали меня косолапые.

89

Мой отец интересовался гораздо менее элитарным и менее популярным в обществе спортом — футболом. Точнее, что касается популярности, то она, несомненно, имела место, но в пролетарско-плебейской среде. Мать то и дело фыркала, ну зачем нам этот грубый и примитивный спорт? Почему хотя бы не теннис, изысканное благородное развлечение, и носили бы белую униформу, которая нам к лицу, а не жуткие сатиновые трусы. Но слова матери падали на окаменелую почву.

Точно так же, как и слова моего бывшего преподавателя гимназии. Он был ошеломлен, узнав, что из-за футбола мне иногда будет затруднительно посещать его внеклассный философский коллоквиум, на который он меня пригласил. Он даже не мог понять, о чем я ему говорил.

— Простите! — сказал он, с грустью и раздражением качая головой. — О чем вы? Что за абсурд!

Он выглядел совсем как папа Пий XII, только не был наделен властью. Но имел точно такой же бледный, с оттенком слоновой кости, цвет кожи, щуплое, хрупкое телосложение, на лице его были очки в металлической оправе и неизменное выражение грусти, отстраненности и рассеянности, как будто он пребывал не здесь или постоянно молился. Мне кажется, что от временного земного присутствия он не испытывал ни малейшей радости. Оно, видимо, вызывало в нем беспрерывное, постоянно подпитываемое легкое раздражение, которое пугало меня; зато привлекала его столь же постоянная, предполагаемая, более того, ощущаемая мною связь с небом, нравилась его мрачноватая грусть, но было в ней и нечто угрожающее, и это уже не нравилось. Многое в нем мне было непонятно и потому интересно.

Насколько я помню, говорил он со мной на вы.

— Если вы намереваетесь стать серьезным человеком…

Мы стояли в прозрачной полутьме монастырского коридора. Я почувствовал, как к горлу подкатывает комок. Никто еще не говорил со мной так серьезно. Преподаватель, что абсолютно правильно, разговаривал с пятнадцатилетним подростком не как равный с равным, равноправными мы с ним не были, он говорил чуточку свысока, с толикой превосходства и — поскольку мысленно постоянно витал в трансцендентных сферах — несколько скованно; властность, в кругу педагогов обычная, тоже была ему не чужда. Но он смотрел на меня как на человека свободного, то есть разговаривал со мной почтительно, с тем уважением, с каким принято разговаривать со свободным Господним творением, иными словами, в его внимательности выражалась любовь ко Всевышнему. В этой, питаемой любовью к Богу, серьезности, с которой он относился к конкретному человеку, и состояла его глубокая вера.

Я не видел в себе ничего такого, что могло бы вызвать его интерес, он же что-то во мне усмотрел и пригласил на свои занятия, своего рода философские собеседования. Я сказал, что в воскресенье днем не смогу, потому что участвую в чемпионате.

— В чем, простите?

Вопрос был смущенным, он явно не понимал, о чем речь. От этого смущения мне стало стыдно, я тоже смутился и скороговоркой, путано и с совершенно неуместными подробностями стал объяснять ему календарь чемпионата второй лиги Будапештской футбольной ассоциации, затем, пространно, о том, что бывают матчи, которые принято проводить по воскресеньям в первой половине дня, и, как бы оправдываясь, добавил, что лично я не люблю играть по утрам, все равно что играешь за дубль…

— Как вы сказали?.. За дубль?!..

Я тут же умолк. Два разочарования внезапно пересеклись.

И тогда он сказал, что если я намереваюсь стать человеком серьезным, то должен выбрать что-то одно — серьезность или футбол. Ответ он прочел по моим глазам.

90