В ответ раздалось только уханье совы. Артур на мгновение замер. Он вышел не одевшись; руки и ноги дрожали. И все же ему стало легче; он испытывал глубокое удовлетворение. Он только что сделал то, о чем, наверное, всегда мечтал дедушка. Присоединился к сопротивлению, не заботясь о будущем. Теперь Артур мог наслаждаться своим существованием без оглядки – он принял вызов. Как будто благодаря Жобару он покончил со всеми мудаками мира. С мудаками-парижанами, мудаками-преподавателями, мудаками-соседями, мудаками-фермерами, мудаками-судьями, мудаками, топтавшими эту чистую и простую жизнь, которая была подарена им, как и любому другому человеку. Артур чувствовал себя совершенно лишенным честолюбия и неспособным на обиду. После долгих мучений он наконец-то не сомневался в правильности своего выбора.

Нужно закрыть глаза, чтобы лучше почувствовать пронизывающий его члены холод. Дышать глубоко. Постепенно Артуру удалось справиться с дрожью, и она прекратилась. Он позволил своим мыслям приходить и уходить. В теле ощущались онемение и тяжесть. Как будто оно погружалось в почву. Темнота вокруг – это высоты ночного неба или глубины земли?

Когда он вернулся, Анна уже разделась. Она полулежала на диване перед очагом, слегка повернувшись набок. Ее груди напоминали перезрелые фрукты. Артур смотрел на нее, сраженный ее красотой, и чувствовал покалывание в пальцах, означающее, что кровь снова забурлила внутри. Он негромко прочитал стихи Бодлера, которые так любил. Реальность наконец-то оказалась достойной поэзии.

<p>VIII</p>

Менее чем за год молодые партнеры добились потрясающих успехов, превзошедших их самые смелые ожидания. В рекордные сроки Филиппин сумела создать все условия для запуска проекта. Она предложила назвать компанию Veritas: «потому что латинские слова vermis и veritas созвучны, а черви сегодня – это истина завтра». Первый миллион евро она взяла у родителей и друзей семьи, что позволило оформить Кевина в качестве технического директора и арендовать помещение для изготовления прототипов. Это был старый заброшенный завод на берегу Сены, недалеко от городка Мант-ла-Жоли. Кевин целыми днями пропадал там, пока Филиппин работала дома, в огромной квартире в седьмом парижском округе, занимаясь юридическими и финансовыми вопросами.

Жизнь на заводе полностью устраивала Кевина. Решать всевозможные технические проблемы стало для него своеобразной каждодневной игрой. Никакие трудности не останавливали его; он с удовольствием работал руками, покупал подержанное оборудование и переделывал его под свои нужды, орудуя паяльником. Он любил уединяться под этими бетонными сводами, наполненными гулким эхом. В перерывах садился отдохнуть у полузаброшенного понтона и наблюдал за проплывающими по реке баржами. Из Гавра они доставляли сырье, которого так жаждала французская экономика, а обратно спускались нагруженные товарами, необходимыми всему миру. Их неторопливый ход служил метрономом международной торговли. В отличие от автомобилей, таких унылых и однообразных, баржи обладали собственной индивидуальностью, сотканной из ярких цветов и необычных форм. На их палубах иногда можно было заметить бельевую веревку, растения в горшках или собачью конуру – приметы жизни капитана. Время от времени, когда речные волны ударялись о берег, на ноги Кевина летели брызги. На работу он возвращался полным сил.

Перемещаясь между Мант-ла-Жоли и кварталом Бют-Шомон, куда он вернулся после Вышки, Кевин ежедневно сталкивался с современным пролетариатом, задыхающимся в переполненных пригородных поездах с ненадежным графиком движения: секретаршами, уборщицами, продавцами, мелкими служащими, полицейскими низших чинов и строителями. Все эти несчастные, вынужденные работать в Париже, но не имеющие средств жить там, вставали на рассвете, а вечером возвращались в суету вокзала Сен-Лазар. В грязных, освещенных безжалостно ярким светом вагонах царило неловкое молчание, как будто все стыдились того, что тащат на себе уродство этого мира.

Уже через несколько недель подобных путешествий Кевин предпочел переехать в однокомнатную квартирку в центре Мант-ла-Жоли, над кебабной, где он чаще всего и обедал. В любом случае он был слишком поглощен работой, чтобы вернуться к ночной парижской жизни, да и некоторые монашеские привычки остались с ним со времен учебы в Вышке.