Монументальный портал, сочетание камня и кирпича медово-коричневого цвета, а также высокая мансардная крыша действительно придавали зданию вид охотничьего домика семнадцатого века.

– Не совсем, – возразил Артур. – Этот дом был построен во второй половине девятнадцатого. Раньше здесь располагалась Высшая школа фармацевтики. И был разбит так называемый аптекарский огород со всякими диковинными растениями.

– Ты все на свете знаешь, – заметил Кевин, положив руку Артуру на плечо.

Тот поежился.

– Слушай, хочу задать тебе один вопрос, – начал он. – Извини, если…

Его прервала полицейская машина, с ревом несущаяся по улице Клода Бернара. Когда она скрылась из виду, в воздухе повисла особенная тишина.

– Ты гей?

– Нет. Почему ты спрашиваешь? – улыбнулся Кевин.

Артур мучился собственной бестактностью. Светофор напротив них невозмутимо вспыхнул зеленым, сохраняя видимость нормальности в эту безумную ночь.

– Да вот только что, на диване…

– Ах, да, иногда я переключаюсь. Иначе получается немного однообразно, все эти киски.

– И ты…

Артуру не хотелось рисовать себе некоторые картины.

– Все тела созданы для удовольствия, – сказал Кевин. – Нужно наслаждаться этим, разве нет?

– Так ты би?

– Не знаю, надо будет выяснить. Вот уж не думал, что в Париже кто-то станет парить мне мозги по этому поводу.

Артур смущенно замолчал. Не разговаривая, они двинулись в сторону станции Пор-Руаяль, где останавливался ночной автобус. Кевин не спешил. Артур лаконично описывал парижские достопримечательности, продолжая обдумывать ситуацию. Он сожалел о своих неуместных вопросах, ведь его воспитывали в атмосфере терпимости и уважения, а его отец участвовал в нескольких судебных процессах по поводу дискриминации на почве сексуальной ориентации.

– Это Сад великих первооткрывателей Марко Поло и Кавелье-де-ла-Салль. Он примыкает к Люксембургскому саду. Отсюда виден Сенат. Мне нравится эта перспектива. Она успокаивает.

Артур почувствовал, что отстал от жизни. Борьба с дискриминацией здесь ни при чем. Кевин не стремился примкнуть к какой-либо группе и не претендовал на какие-либо особые права. Он просто был самим собой, настоящим «универсальным человеком», существующим вне привычных классификаций, запретов и ограничений. Его природная естественность, открытость настоящему моменту и полное принятие возникающих в нем желаний делали его на голову выше любого.

Так думал Артур, пока универсальный человек скромно сидел на скамейке автобусной остановки.

<p>II</p>

Кевин устроился в кресле у прохода в глубине зала. Соседнее место на всякий случай он придержал за Артуром. Церемония по вручению дипломов не доставляла ему большого удовольствия, но, по крайней мере, она проходила в знаменитом зале Гаво, в Париже, где за годы учебы в АгроПариТех Кевин бывал реже, чем хотел бы – урывками между лекциями в Сакле и стажировками в поле. Затейливая резьба и обильная позолота радовали глаз. Многоярусные балконы и тяжелые складки портьер создавали атмосферу камерности. Скоро Кевину предстоит покинуть эти уютные стены и стать вполне взрослым человеком с дипломом агроинженера в кармане. Ему не терпелось обрести самостоятельность.

В зале ждали появления группы «несогласных», которые под аплодисменты однокурсников, благополучно подписавших контракты с «Данон», обличали агробизнес и предлагали альтернативные пути развития агрохозяйств. Это стало традицией после того, как пару лет назад восемь выпускников сорвали торжественное мероприятие, разоблачая лицемерие вуза, поощряющего их содействовать «нескончаемым социально-экологическим преступлениям». Девушки в цветастых платьях и юноши с длинными волосами и в сандалиях на босу ногу осудили недобросовестность компаний, попустительство властей и инертность общества, призывая товарищей найти иной профессиональный путь. Их собственный карьерный план предполагал участие в протестных экодвижениях, вступление во всевозможные аграрные союзы и поселение на так называемых «территориях защиты важных природных объектов», которые стихийно появились по всей стране с десяток лет назад.

Этот призыв выйти из игры, прозвучавший из самого сердца системы и исходивший именно от тех молодых людей, от которых ожидали ответов на давно назревшие вопросы, привлек всеобщее внимание. Выступавшие не скандалили у входа в зал, не выкрикивали оскорбительных лозунгов и не демонстрировали голую грудь. Спокойно взяв микрофон, семь долгих минут они излагали четкие и разумные доводы. Их протест напоминал прочитанный прилежными отличниками доклад о совместно проделанной работе. В этом и заключалась его сила. Если лучшие студенты начинают брыкаться, если инженеры отказываются искать решение, если агрономы больше не верят в сельское хозяйство, разве это не полная жесть?