Читаем Гуляш из турула полностью

Синдбад — меланхолический плейбой времен belle époque[14] — для начала заказывает бульон, в который маленьким ножичком крошит сушеную острую паприку, всыпает в него горсть семян, затем вытаскивает из супницы огромную говяжью кость и, вытряхнув из нее желеобразный костный мозг, размазывает его по куску хлеба, приправляет паприкой и съедает, а на его лице появляется сибаритское блаженство. Без всякого сомнения, в мировой кинематографии это самая выдающаяся сцена поедания бульона. Потом герой заказывает печеного фазана с каштанами и спрашивает, итальянские ли каштаны или венгерские. Мне не нравится муторно-сладкий вкус печеных каштанов, и для меня это — вопрос третьестепенный. Для героя Круди — отнюдь. Возможно, самые лучшие каштаны продаются на Октогоне, а может, на площади Западного вокзала, где их жарят в уличных печках и продают по двести форинтов десяток. Когда на улицах Будапешта появляются печеные каштаны, это знак, что уже пришла настоящая осень с ее слишком ранними сумерками, серыми днями, капающим на нервы мелким дождичком; уведомление, что будапештский сплин входит в очередную фазу.

Трапезу Синдбада венчает пол-литровый графин вина и вареная говядина. Из разговора с кельнером мы узнаем, что не кто иной, как Синдбад, был вторым мужем жены кельнера. И что она — терзаемая сомнениями в его чувствах? обманувшаяся в своей любви? — бросилась в реку. Она не единственная женщина, лишившая себя жизни по вине Синдбада; на его совести еще и цветочница, которая выскочила из окна, а может, и другие женщины, потому что, желая жить, он продает им свое влечение к смерти. Словно полицейский на перекрестке улиц жизни, он указывает им дорогу, ведущую в небытие. Он — вампир, высасывающий из их сердец и умов, словно костный мозг из говяжьей кости, живительную субстанцию самосохранения. Эдакая игра в бессмертие на фоне траурных декораций. Синдбад в легких интрижках ищет способ усмирить свою Weltschmerz[15], в еде находит минутное утоление чувственного голода, непрерывно странствуя, пытается убежать от смерти. Он не любит «нынешние времена» и живет только воспоминаниями о прошедших, не желая считаться с ходом времени. Сентиментальная память прошлого, воспоминания о женщинах, которые ушли, которые были брошены, утопились, выбросились из окна, которые достались не мужчинам, а червям, — это всего лишь вакцина от смерти; в сознание малыми дозами вводится вирус смерти, чтобы выработать иммунитет к смерти настоящей.

Не люблю каштанов, предпочитаю ретеш с каштановой начинкой. У каждого должна быть своя излюбленная лавка с ретешем, куда можно вернуться — и больше не нужно метаться в поисках той, единственной; жизнь становится более упорядоченной, в ней воцаряется покой. Моя находится у конечной остановки двадцать первого автобуса на вершине Швабской горы, но, если мне не хочется ехать так далеко, я выбираю киоск тети Розы на Южном вокзале в Буде. Тут ретеш — штрудель с фруктовой, творожной или каштановой начинкой — всегда горячий, только-только из духовки, посыпанный сахарной пудрой, в тоненьком пергаменте слоеного теста, легко крошащийся под натиском зубов.

Обжорство — прививка против уныния. Венгерскую тоску лечат в ресторане, где, обожравшись, впадают в еще большую меланхолию. Такую, как в трактире «Ретишаш» (то есть «Орлан-белохвост» — почему не «Турул»?). «Ретишаш» трудно найти, потому что он прячется возле железнодорожных путей вокзала Келенфёлд в XI квартале. Это самый некрасивый и заброшенный вокзал Будапешта, четвертый после Восточного, Западного и Южного в вокзальной иерархии.

Вся площадь Этеле, на которой он расположен, напоминает какую-то варшавскую или иную провинциальную площадь: с трамвайным кругом, где начинают и заканчивают свой путь девятнадцатый и сорок девятый трамваи; конечной автобусной остановкой, от которой поминутно отъезжают в центр автобусы «красных» — ускоренных — маршрутов семь и сто семьдесят три; со стоянкой такси; с вокзальным притоном, настоящим «Решти кочма»[16], где никто не ждет поезда — здесь только растрачивают время, которого дано нам в избытке, и не до конца ясно, что с ним делать. Изредка в «Решти» входит полицейский патруль и так, для порядка, проверяет документы здешних алкоголиков, тупо таращащихся на пустой стаканчик, где была палинка. Благодаря этому иногда хоть что-то да происходит, возникает иллюзия перемены обстановки, но и она рассеивается, а время тянется по-прежнему вяло, и даже скрежет тормозящих поездов сюда не проникает.