Читаем Гроздь полностью

Гроздь

В откинутой крышке отливы лоснились, и руки твои, отраженные там,как бледные бабочки, плавно носились по черным и белым цветам.

И звуки холмились во мраке и в блеске, и ропот взбирался, и шепот сбегал,и ветер ночной раздувал занавески и звездное небо впускал.

“В полнолунье, в гостиной пыльной и пышной…”

В полнолунье, в гостиной пыльной и пышной,где рояль уснул средь узорных теней,опустив ресницы, ты вышла неслышно из оливковой рамы своей.

В этом доме ветхом, давно опустелом,над лазурным креслом, на светлой стенемежду зеркалом круглым и шкапом белым, улыбалась ты некогда мне.

И блестящие клавиши пели ярко,и на солнце глубокий вспыхивал пол,и в окне, на еловой опушке парка, серебрился березовый ствол.

И потом не забыл я веселых комнат,и в сиянье ночи, и в сумраке дня,на чужбине я чуял, что кто-то помнит, и спасет, и утешит меня.

И теперь ты вышла из рамы старинной,из усадьбы любимой, и в час тоския увидел вновь платья вырез невинный, на девичьих висках завитки.

И улыбка твоя мне давно знакомаи знаком изгиб этих тонких бровей,и с тобою пришло из родного дома много милых, душистых теней. —

Из родного дома, где легкие льдинкичуть блестят под люстрой, и льется в окноголубая ночь, и страница из Глинки на рояле белеет давно…

“О, любовь, ты светла и крылата…”

О, любовь, ты светла и крылата, —но я в блеске твоем не забыл,что в пруду неизвестном когда-тоя простым головастиком был.

Я на первой странице твореньятолько маленькой был запятой, —но уже я любил отраженьяв полнолунье и день золотой.

И, дивясь темно-синим стрекозкам,я играл, и нырял, и всплывал,отливал гуттаперчевым лоскоми мерцающий хвостик свивал.

В том пруду изумрудно-узорном,где змеились лучи в темноте,где кружился я живчиком черным, —ты сияла на плоском листе.

О, любовь. Я за тайной твоеювозвращаюсь по лестнице лет…В добрый час водяную лилеюполюбил головастик-поэт.

ГЛАЗА

Под тонкою луной, в стране далекой, древней,так говорил поэт смеющейся царевне:

Напев сквозных цикад умрет в листве олив, погаснут светляки на гиацинтах смятых,но сладостный разрез твоих продолговатых атласно-темных глаз, их ласка, и отливчуть сизый на белке, и блеск на нижней веке, и складки нежные над верхнею, — навекиостанутся в моих сияющих стихах, и людям будет мил твой длинный взор счастливый,пока есть на земле цикады и оливы и влажный гиацинт в алмазных светляках.

Так говорил поэт смеющейся царевнепод тонкою луной, в стране далекой, древней…