Читаем Гроб хрустальный полностью

— Курехин — это который про грибы? — спросила подошедшая Настя.

— Он самый, — сказала Снежана. — А, кстати, ты грибов не принесла?

— Нет, не достала, — девушка виновато улыбнулась. — В другой раз, ладно?

— Хуйня, — Снежана царственно кивнула. — И так всем по кайфу.

Она явно наслаждалась положением королевы бала. Комната уже была полна людей — большинство Глеб видел впервые — по крайней мере, не мог вспомнить, видел ли раньше.

— Не знаю, — Настя надула губы. — Мне противно смотреть, как все пьют. Водка — это так не позитивно. Только посмотри, — и она кивнула на Антона, который, жестикулируя, что-то излагал Бену.

Внезапно Снежана глянула на часы и рванула в офис с криком:

— Меня должны поздравить из Америки, скоро буду!

Глеб вернулся к столу. Нюра Степановна молча рассматривала рюмку водки, словно впервые ее видела. Кто-то предложил включить музыку и потанцевать. Стол сдвинули к стене, начались танцы под «Жильца вершин» и Murder Ballads. Глеб некоторое время подпрыгивал, вспоминая свои первые дискотеки, но потом решил, что с него хватит, и направился в офис. В коридоре он встретил Бена. В офисе Луганский, сидя на столе, впаривал Снежане и Насте:

— Я решил, хватит заниматься рекламной мелочовкой. Хочу написать серьезный сценарий. Начинается с того, что двое братков, чечен и русский, едут на машине. Русский только что вернулся из Америки, и чечен его расспрашивает. Вот, слушайте.

Откуда-то Луганский извлек сложенный вчетверо лист бумаги и начал читать:

— Правда ли, что там это дело совершенно законно?

— Да. Совершенно законно. То есть, конечно, нельзя подойти на улице к мальчику и трахнуть его в жопу, это да. Но если живешь с кем-то — твое дело. Или если мужик одевает женское платье и идет в кабак — его оттуда не выгоняют.

— Постой. Я не понял — то есть если я сижу в кабаке, и входит пидор, я не могу его вырубить?

— Ага. Ты не можешь его вырубить. Потому что менты тогда вырубят тебя. Потому что мусор тоже может оказаться пидором.

— Круто, — сказал Глебу Бен. — Это пародия на «Палп Фикшн», я понял. Там в начале Сэмюэл Л. Джексон с Траволтой беседуют об Амстердаме.

— Мой любимый фильм, — сообщила Настя. — А вы знаете, что было в чемоданчике? Душа Марселуса Уоллеса, вот!

— А я думал, — сказал Бен, — бриллианты, украденные в «Бешеных псах».

Луганский глянул на него возмущенно, Бен пожал плечами и вернулся в большую комнату. В офис зашли Андрей с Антоном и остановились на пороге. Не смущаясь, Луганский продолжал читать:

— А бабы? Как бабы это терпят?

— Бабы в Штатах совсем обнаглели. Вот если ты ущипнешь ее за жопу, она волокет тебя в суд, и судья отправляет тебя на зону.

— Блядь.

— Бабы в Америке даже говорят на другом языке.

— Что? Не по-американски?

— Ну, не совсем. Самое забавное — это такие ма-а-аленькие отличия. Например, история будет по-английски history, а бабы говорят — herstory, потому что…

— Я не понял, как?

— Ну, это звучит у меня похоже, а пишется по-разному. То Ха — И — Зэ, а то Ха — Е — эР. То есть «его» и «ее».

— У меня была подруга, — сказал Антон, — так она год прожила в Англии. Много мне про феминизм рассказывала. Про феминизм и этот… как его… джендер.

— Интернет, — заметил Андрей, — отменил гендер. Потому что в Сети никто не знает — собака ты, мальчик или девочка.

Они вернулись в большую комнату, оставив Настю дослушивать дурацкую пародию на самый модный фильм года. Пьянка достигла апогея. Кто-то, чьего имени Глеб не знал, лежал на трех стульях, протягивая длинные руки к танцующим и слабо взывал:

— Седьмой, седьмой, поговори со мной! Почему не отвечаешь, почему молчишь, а?

В углу Муфаса раскуривал большой косяк и объяснял, что на самом деле у него другое имя, а Муфаса — это прозвище, в честь Льва-отца. Глеб подумал, что, вероятно, двое других участников группы «Мароккасты» должны быть Львом-сыном и Львом-святым духом. Глядя на танцующих, Глеб тяжело вздохнул. Может, стоило уйти, но мысль о поездке через весь город была ему неприятна. Налив себе воды, он пошел на кухню.

Осе стало жарко, и он снял рубашку, оставшись в майке с надписью «Punk is not dead».

— А ты панк? — спросил Глеб.

— Я анархо-сатанист, — холодно ответил Ося, и Глебу расхотелось уточнять, что это такое.

— А чего тогда майку надел? — спросил Шаневич.

— Формально, — ответил Ося, — майка с надписью «Punk is not dead» не значит, что тот, кто в ней — панк. Он просто доносит до всех информацию о том, что панк не мертв.

— А он не мертв? — ехидно улыбнулся вошедший Арсен.

— Конечно, нет, — ответил Шаневич. — Скажем, Ельцин — настоящий панк. Кстати, когда он уйдет — тогда будет пиздец. И мы еще вспомним эти времена как самое свободное время нашей жизни.

— Самое свободное время нашей жизни было при Брежневе, — сказал Ося. — У нас был наш Галич и наш Самиздат. Лучшее время за всю историю России XX века.

Вероятно, мы жили в разных Россиях, подумал Глеб, вспомнив Чака. Неприятное воспоминание: может, потому что вместе с Чаком он вспомнил Абрамова, который говорил, что Чак хватает его за ноги. Абрамов теперь тоже исчез, и Глеб нервничал.