Читаем Гриада полностью

В результате этих процессов образуется около двухсот нейтронов на каждое ядро атома железа, что и требуется для «рождения» калифорния. При рождении калифорния внешняя оболочка звездных недр нагревается до ста миллионов градусов! При этой температуре легкие ядра начинают поглощать нейтроны, освобождая чудовищные количества энергии. Часть энергии расходуется на световую вспышку, которую мы наблюдаем, а другая часть переходит в энергию расширения, сообщающую газовым вихрям, от которых мы только что убегали, скорость в шесть тысяч километров в секунду…

— Петр Михайлович! — взмолился я. — Пощадите… Мне все это хорошо известно!

— До вспышки оболочка Сверхновой имеет сто тысяч километров в диаметре, — продолжал Самойлов, словно ничего не слышал. — А после вспышки — десять километров! Вспышка происходит в течение восьмидесяти секунд! Представляешь, какой получается эффект от выделения энергии в столь малый отрезок времени?

— Представляю, представляю…

Ученый усмехнулся и снисходительно произнес: — Ну, хорошо. Закончим беседу о Сверхновых звездах в другой раз.

Описывая сложную кривую, «Урания» с малой скоростью огибала океан бурлящей раскаленной материи, детище Сверхновой звезды. Меня мучило то обстоятельство, что, идя в обход Сверхновой, мы затратим годы и годы, так как нельзя развить скорость больше пяти тысяч километров в секунду. Интересно, сколько времени протекло на Земле? Универсальным часам после их странного поведения при суперсветовой скорости я не доверял.

За очередной едой академик сказал мне:

— А эта Сверхновая — старая знакомка ученых: первую ее вспышку они наблюдали на Земле еще в 1604 году.

— Скажите, — перебил я Самойлова, — сколько лет мы уже в пути по земному времени?

— Не знаю, — был ответ. — И, признаться, это меня не беспокоит. Земля, безусловно, вертится, а человечество наверняка достигло высочайшего развития цивилизации. И мы по-прежнему молоды.

— Положим, не так уж молоды, — намекнул я.

— Это еще как сказать, — бодро отпарировал академик.

Однако через минуту он помрачнел.

— Прожить бы еще тысячу лет, — задумчиво промолвил Петр Михайлович. — Я до конца использовал бы эти годы для изучения свойств материи.

— И скитались бы по Вселенной без родины, без близкого человека, одержимые лишь манией познания?

— Нет, я постарался бы обрести близкого человека. И, отлучаясь надолго, ну, скажем, как мы, — оставлял бы его в анабиозной ванне нестареющим…

Лида как живая встала у меня перед глазами.

— …а ты забыл об этой великолепной возможности новой науки! Другим пришлось взять на себя трудную задачу устройства Лиды в Пантеон Бессмертия. Если ты вернешься на Землю через миллион лет, все равно ее возраст не будет сильно отличаться от твоего… Да оставь свои медвежьи благодарности! Задушишь!

Но я не слушал академика и пустился, пританцовывая, по салону.

Самойлов с веселым любопытством следил за мной.

— Дорогой мой Петр Михайлович! Вы вернули меня к новой жизни.

Он поморщился:

— Избегай говорить напыщенно. От этого предостерегал наших предков еще Тургенев.

Я остановился, чтобы возразить ему, но потом махнул рукой и снова пустился в пляс.

— Странное существо любящий человек… — задумчиво сказал академик, наблюдая за мной.

Я просидел потом несколько часов перед портретом Лиды. Милый Петр Михайлович! Как отблагодарить его за эту услугу? Величие души сухого на вид академика еще ярче вырисовывалось передо мной.

Анабиозные ванны, установленные в усыпальнице, позволяли избранникам совершать чудесное путешествие в будущее: если, например, великий ученый или Герой Земли желал увидеть последствия своих открытий или деятельности в любом далеком будущем, он мог лечь в свою ванну еще при жизни, то есть как бы «умереть» досрочно. Перед усыплением служители Пантеона настраивали реле времени ванны на тот век будущего, в котором он хотел проснуться.

Лида сладко спит и ждет нашего возвращения.

Никто не нарушит ее сна: шифр ее пробуждения известен только счетчику времени и нам. «Двадцать восемь дробь сто двенадцать», — в упоении твердил я заветные цифры.

— Виктор! — окликнул академик, пробуждая меня к действительности. — Очевидно, тебе хочется вернуться на Землю не слишком старым? Хотя бы, скажем, в моем возрасте?

— Моложе, — потребовал я.

— Так скоротаем же время в анабиозе. Пусть протекут годы, не старя нас!

— Не говорите напыщенно, — напомнил я Самойлову.

Он виновато улыбнулся.

Однако прежде чем погрузиться в анабиозные ванны, пришлось проделать бездну работы: в сотый раз кропотливо проверяли и уточняли программу для робота-пилота, определяли с помощью электронного вычислителя новую траекторию полета и режим ускорений. Дважды за время нашего сна скорость должна автоматически падать до сорока километров в секунду, чтобы астролет мог безопасно описать ряд кривых на значительном удалении от Сверхновой и по прямой устремиться к ядру Галактики.

* * *

Наконец мы были почти у цели: как показывала карта, от желтой звезды Самойлова нас отделяли уже не десятки тысяч парсеков, а всего лишь сотни миллиардов километров.