— Должно быть, вы перегрелись, — предположил Эдвард, чтобы разрядить атмосферу, — или проголодались. У вас слишком разыгралось воображение.

— Находка картины действительно сильно на меня подействовала, — призналась Ким. — Мне кажется, что через века Элизабет пытается что-то сказать мне, чтобы восстановить свое доброе имя.

Пока они продирались сквозь высокую траву, Эдвард внимательно рассматривал Ким.

— Вы шутите? — спросил он, наконец.

— Нет, — ответила Ким. — Вы сказали, что это совпадение. Но я уверена, что это нечто большее, чем простое совпадение. Я хочу сказать, что я просто поражена тем, что произошло. Это не может быть чистой случайностью. Находка должна иметь какое-то значение.

— Это внезапный приступ суеверия или вы всегда такая? — спросил Эдвард.

— Не знаю, — ответила Ким. — Я просто стараюсь понять.

— Вы верите в экстрасенсорику или биоэнергетику? — поинтересовался Эдвард.

— Я никогда об этом не задумывалась, — призналась Ким. — А вы?

Эдвард рассмеялся:

— Вы ведете себя как психиатр, возвращая мне мои же вопросы. Нет, я не верю ни во что сверхъестественное. Я ученый. Я верю только в то, что можно разумно объяснить и проверить экспериментально. Я не религиозен и не суверен. Я могу показаться вам циничным, но скажу, что, на мой взгляд, эти вещи — религиозность и суеверие — идут рука об руку.

— Я тоже не слишком религиозна, — проговорила Ким. — Но у меня есть какая-то смутная вера в сверхъестественное, в потусторонние силы.

Они подошли к старому дому. Ким открыла перед Эдвардом дверь, и он внес картину в гостиную. Как они и предполагали, она в точности соответствовала светлому прямоугольнику над каминной полкой.

— По крайней мере, мы оказались правы в своих предположениях насчет того, где раньше она висела, — сказал Эдвард. Он оставил портрет на каминной полке.

— А я послежу, чтобы он тут и остался, — вырвалось у Ким. — Элизабет имеет полное право вернуться домой.

— Это значит, вы решили-таки поселиться здесь?

— Может быть, да, — ответила Ким. — Но сначала мне надо посоветоваться со своей семьей и, прежде всего, с братом.

— Лично я думаю, что это было бы великолепно.

Эдвард взял пластмассовые банки и сказал Ким, что пойдет в подвал и соберет там пробы почвы. На пороге гостиной он остановился.

— Если я найду в них Clavicepspurpurea, — произнес он с кривой усмешкой, — то это лишит историю салемских процессов части сверхъестественного покрова.

Ким не ответила. В притяжении портрета Элизабет было что-то магнетическое. Ким была погружена в свои мысли. Эдвард пожал плечами. Потом он прошел на кухню и спустился в прохладную и сырую тьму подвала.

3

Понедельник, 18 июля 1994 года

Как и всегда, лаборатория Эдварда Армстронга в Гарвардском медицинском комплексе на Лонгфелло-авеню являла собой сцену лихорадочной деятельности. Впечатление бедлама усиливали снующие между футуристическими монстрами наисовременнейшего оборудования фигуры в белых халатах. Однако такое обманчивое впечатление могло возникнуть лишь у непосвященного. Для знающих людей эта суета служила верным признаком того, что именно здесь и именно сейчас делается самая современная наука.

Центром, сердцем этого святилища являлся Эдвард, и хотя он был не единственным работающим здесь ученым, все называли лабораторный комплекс личным поместьем Армстронга. Репутация гения, блистательного специалиста по органическому синтезу и выдающиеся способности нейробиолога позволяли Эдварду выколачивать дополнительные ставки для своих сотрудников, получать под свою опеку множество студентов, аспирантов и докторантов. Эти же качества позволяли ему вести напряженную работу, несмотря на тесноту, ограниченность бюджета и насыщенный рабочий график. Следствием всего этого было то, что Эдвард имел в своем распоряжении самых лучших сотрудников и самых способных студентов.

Другие профессора называли Эдварда ненасытным обжорой и сущим наказанием. У него не только было больше всего студентов-дипломников, он еще и настоял на введении летнего курса лекций по основам химии для старшекурсников. Он стал единственным профессором, который решился на чтение лекций в летнее время. Он сам объяснял это тем, что молодым перспективным мозгам нужна пища для ума, и чем раньше, тем лучше.

Вернувшись с очередной лекции, Эдвард прошел в свои владения через боковую дверь лаборатории. Это выглядело так, словно служитель зоопарка вошел в клетку к своим питомцам с кормом. Его тотчас же окружила плотная толпа дипломников. Каждый из них работал над какой-либо частной проблемой, все же вместе они трудились ради достижения основной цели Эдварда: выяснения механизмов краткосрочной и долговременной памяти. У каждого была проблема или вопрос, с которыми они и спешили обратиться. Отвечая в ритме стаккато на все вопросы, Эдвард сразу же отсылал студентов на рабочие места.