Читаем Грань креста (СИ) полностью

Куда деваться несчастному фельдшеру Шуре? Водитель храпит на весь дворец, извергая облака сивушных паров. Начальница ничем не лучше. Спрашиваю вслух у пустой на две трети склянки виски:

– Последовать их примеру, что ли?

Мышка, не открывая глаз, выдохнула:

– И думать не моги. Кто-то на бригаде должен оставаться трезвым. Какая служба ни есть, а бдить надо.

И, повернувшись на бок, всхрапнула так, что достижения Патрика по этой части сильно поблекли. Нет, в самом деле, ее саму утопить в пивной бутылке можно – куда ж она всю эту жидкость дела? Мистика, да и только.

Озадаченно стерев пальцем единственную каплю, выпавшую из горлышка перевернутой посудины, где только что был «Гиннесс», я чуток поразмыслил, чем бы занять остаток вечера, покуда сон нейдет.

Правда, что ль, с одноруким потрепаться? А что, тоже занятие.

Козлиная вонь немытого тела заставляла держаться от него в некотором отдалении. Я задумчиво глядел, как запаршивевший старик с пустыми глазами психохроника приканчивает бригадное виски, и гадал: почему же генеральша с ним живет? Неужели леди Зак могла опуститься настолько, чтобы счесть себе парой подобное насекомое?

Что-то здесь неправильно. Коль ты царица Кардина, так и желать себе должна принца. Явная нелогичность поступков даже с точки зрения сумасшедшего.

Бутыль опустела, старик откинулся назад, растянувшись на куче ломаных картонных упаковок, сваленных в углу необъятной залы с пустым бассейном посредине. Над высохшим дном его, изукрашенным мозаичными наядами, блестел крупными шляпками звездных гвоздей провал высокого купола.

Слезящиеся глазки однорукого покраснели от доброй выпивки. Он хриплым голосом затянул какую-то жуткую боевую песню с постоянно повторяющимися словами:

Пусть все встанут к стене,

Лицом встанут к стене…

Момент показался мне удачным для начала беседы, и я спросил:

– Ты хорошо знал покойного генерала Зака?

Старый вояка с неожиданной для пьянчуги прытью вскочил на ноги. Тело его затряслось, в уголках губ появились пузырьки пены.

– Не смей говорить о нем в прошедшем времени, ты, шпак! Генерал жив, он приходит сюда!

Вдруг голос его изменился, превратившись из дребезжащего фальцета в густой бас, хмель, казалось, исчез, и даже сам он как бы стал выше ростом. Из беззубого рта полилась громкая речь:

– Мне все равно штрафники они или нет – таких орлов поискать еще надо я не пойду в бой с необстрелянными новобранцами – не говорите что они натворили мне это неинтересно – у меня как в иностранном легионе все грехи обнуляются на хрен мне ваши парадные части они пороха не нюхали – а эти орлы – кто со мной был в Азии шаг вперед – а на островах вот глядите – мы вместе прошли сквозь ад и победили – кто со мной в новый мир – спасибо за службу – всем пива за мой счет.

Снова набрал воздуха в грудь и продолжил:

– На кой мне эти очкарики – траханые мудрецы в поле камень на ногах бестолковые посрать без сортира не могут – я и без них разберусь что почем – в первую очередь расчистить поле для вертушек – горючки не жалеть Выжигайте это зеленое дерьмо покуда огнеметы не расплавятся – чтоб к вечеру уже грузы принимали – почему штабная палатка еще не развернута.

И другим, снова тонким, голосом:

– Он здесь, наш бравый Зак. Он говорит и думает за меня, я всего лишь оболочка. Дух генерала так силен, что Даже смерть его не победила! Там, – ткнул куда-то рукой, – его жилище. Там обитель его души. Иди за мной!

Любопытство, вызванное речью сподвижника завоевателя этого мира, разыгралось донельзя, я проследовал за странным сожителем леди Зак, мысленно выставляя Диагноз: если генерал за него говорит, думает и управляет его поступками, синдром Кандинского – Клерамбо на лицо.

Комната впечатляла обилием вонючего мусора на полу и порыжевших, потрескавшихся фотографий, беспорядочно прилепленных чем-то вроде жеваного хлебного мякиша к закопченным стенам.

– Вот, – брызнул слюной однорукий, – весь славный боевой путь генерала!

Я побрел вдоль стен, разглядывая снимки, живо напомнившие своим кошмарным содержанием фотоальбом с пиратской подводной лодки из прочитанного когда-то фантастического триллера.

Молодой кадет в группе таких же завтрашних офицеров у конного монумента кому-то. Аксельбанты, белые перчатки, кортики.

Лейтенант в лихо заломленной фуражке и высоких сапогах картинно облокачивается на броню неуклюжего двухбашенного танка со смешными коротенькими орудиями. На гусеницах – ошметки чего-то совсем неаппетитного.

Щеголеватому капитану привинчивает на грудь очередной орден некто высокопоставленный. Фоном служит красиво горящая африканская деревня.

Усатый майор под раскидистым деревом курит огромную сигару. С ветвей гроздьями экзотических плодов – повешенные. Маленькие, как дети, с узкими глазами.

Солидный полковник похлопывает свернутым пополам хлыстом по кабине бульдозера, засыпающего длинный ров. Оттуда торчат воздетые в последней мольбе худые скрюченные руки.

Свежеиспеченный генерал принимает парад победителей, марширующий по аллее срубленных под корень пальм в развалинах того, что было городом.