Читаем Град Божий полностью

Потом он выбился из сил и не смог идти дальше. Ему было под пятьдесят, и он не был хорошо тренирован. В то время не имели понятия о фитнесе. Они договорились, что дальше она пойдет одна, искать помощь. Думаю, что они нашли выступ, в тени которого он и остался, они попрощались и дальше она пошла одна. Он остался один и сидит один посреди пустыни, жарко, он наконец оказался в доме своей души, в этой горной красной пустыне, он видит пещеры Свитков, вдыхает странный запах Мертвого моря, этот насыщенный солью воздух… свет мерцает волнами перед его взором, красная скала придает интимность каменному основанию его веры. По скале, к которой он прислонился, медленно ползет какой-то волосатый паук, в море так много соли, что она не может раствориться в воде, море высушивает, а он находится в его атмосфере, в его ауре, чувствует, как оно вытягивает из него влагу, его лоб и спина покрыты потом, вдруг он замечает, что бутылка колы в руке потеряла цвет, он поднимает бутылку к губам, но прежде чем он успевает сделать глоток, бесцветная жидкость оседает, покрываясь коркой засохшего сахара, смешанного с остатками смолы. Зеленая бутылка становится белой…

С изумлением вижу, что Пэм плачет, глаза его мокры от слез.

Послушайте, отец, я боюсь за вас.

Это мои проблемы, Эверетт, а не ваши. Помните это. Беда с вами, писателями, вы не умеете держать дистанцию.

Он достает из кармана платок, вытирает глаза, откашливается.

Я любил Пайка, потому что он знал, что в религиозное учение просто нельзя верить. Это фантазия. Накопленный в течение истории бред. Но он обожал Иисуса как человека. Он хотел найти настоящего Иисуса. Он оставил Церковь, вы знаете, он не был малодушным, он сложил с себя сан и отправился в Святую землю.

Вы собираетесь сделать то же? Теперь, став опытным путешественником, не хотите ли и вы оставить Церковь и отправиться в Святую землю, чтобы, подобно Пайку, умереть там от жары?

Может быть. Мне нравится говорить с вами, Эверетт, вы меня освежаете. Вы готовы еще выпить?

Я уже заказал.

Надо вернуться туда, где все началось. К тому моменту, когда была совершена ошибка. К той самой точке. Вот что он делал. Боже, как это притягивает и как опасно такое стремление. Оно может убить.

* * *

Вслед за «попрыгунчиком»

Луис Слотин исследовал «попрыгунчик», подталкивая две полые полусферы по стальной рейке отвертками. В заданной точке — ее нельзя миновать — должно произойти смыкание полусфер. Он искал синапс, строгое критическое значение. Он был блестящим биофизиком, он был отважным малым, он служил во Вторую мировую в королевских ВВС.

Он склонился над прибором, вперившись в мельчайшие риски шкалы на стальной рейке, и тут одна из отверток подпрыгнула словно по собственной воле. В неуловимый миг она срикошетила и соединила две полусферы. На больничной койке, в палящей агонии вспомнит Луис Слотин ярко-голубой, бьющий в глаза свет. А тогда он подумал: при соединении полусфер должен раздаться грохот. Но был ужасающий свист трансфигурации. Голыми руками он схватил «попрыгунчик» и разделил его пополам. И заполнили комнату тишина и дневной свет.

Помост для «попрыгунчика» возвели в пустыне, близ деревни Оскуро, или Тьма. Близ деревни Оскуро коллеги Луиса Слотина в черных нарукавниках закрепили на блоках половины «попрыгунчика» и начали медленно сближать над помостом.

На безопасном расстоянии коллеги Луиса Слотина укрылись в траншее и стали ждать рассвет.

* * *

О Господь, наш Сказитель, Ты, который создал из ничего текст, снова осмелюсь я обратиться к Тебе, чтобы говорить с Тобой и о Тебе и из Тебя, пользуясь одним из Твоих изобретений, Твоей интонационной системой, состоящей из щелчков, урчания, гортанных толчков и трелей. Но как эта система отличается от крика попугая, от ритмичного пощелкивания, которое издают зеленые змеи с помощью широких листьев папоротника, или от пятна солнечного света, которое, мелькнув на берегу реки, вдруг оказывается стремительным, неуловимым ягуаром.