Читаем Град Божий полностью

Пэм и представительница департамента окунаются в бумаги. В записных книжках, синих ученических тетрадках и на отдельных несшитых листах содержится дневник, написанный знакомым почерком, описывающий период с 1941 года до того дня 1944-го, когда гетто было уничтожено, а его уцелевших обитателей погнали на железнодорожную станцию. Огромное количество документов, правила и установления, разработанные немцами, бесчисленные приказы, подписанные комендантом Шмицем: о конфискации всех домашних животных, потом всех повозок и, последовательно, всех книг, пишущих машинок, фотоаппаратов, подсвечников, ювелирных изделий. Евреям запрещается находиться на улице после семи часов вечера, евреям запрещено владеть сельскохозяйственным инвентарем, евреям запрещается собираться больше чем по трое, и так далее, пока им не оставили одну лишь жизнь, и то только для того, чтобы потом отнять и ее. Были здесь и свидетельства того, как именно это происходило. Сара читала эти свидетельства и кратко переводила содержание. В отдельно собранных документах — полное досье на коменданта Шмица — полное curriculum vitae с датой и местом рождения, именами родителей (девичья фамилия матери Прейссен, очевидно, что это имя и было названо при принятии Шмицем американского гражданства), учеба, дата вступления в нацистскую партию, дата зачисления в СС, производства в офицерский чин и, наконец, четкая черно-белая фотография мужчины со всеми нацистскими регалиями, красующегося на фоне виселицы, на которой болтается тело повешенного еврейского злодея. Есть здесь и материалы о других эсэсовцах и литовских полицейских, выявленных гестаповских шпионах, женщина из департамента интересуется этими документами и просит разрешения Сары на то, чтобы снять копии всего архива для департамента юстиции, прежде чем Сара вступит в права владения. Чиновница очень хочет сохранить деловой вид, но голос ее то и дело перестает ей повиноваться. Она хочет также отправить некоторые копии оригиналов в отдел военных преступлений департамента. Она уверена, что дело о депортации Прейссена-Шмица может быть возбуждено повторно, но есть еще множество других дел, открытых в отношении лиц, подозреваемых в нацистских преступлениях и живущих в Соединенных Штатах. Может быть, эти материалы окажутся важными.

Женщина выходит улаживать эти дела, и Сара с Пэмом остаются вдвоем в ярко освещенной комнате с голыми стенами… большой белый открытый сундук стоит на столе, материалы разбросаны по всей комнате, и неожиданно Пэму кажется, что он находится в музее, дневники, исписанные бисерным почерком на идиш, кажутся такими же мягкими, как складки белых траурных одежд, взломанный белый сундук похож на открытый ковчег завета. Вся композиция выдержана в оттенках белого, все здесь белое на белом фоне, включая серовато-белые стены помещения. Здесь нет Христа, но в груди Пэма рождается такое же желание молиться, какое возникло у него однажды при виде раскрашенных распятий Чимбауе и Грюнвальда. На него снизошло простое чувство облегчения, когда болезнь отступает после кровопускания, это было чувство того, что эта ничем не украшенная комната с обычными деловыми окнами, залитая беспощадным светом, и есть церковь, такая, какой она должна быть в своем вдохновении. Пэм не мог бы сказать, откуда взялось это чувство.

Думаю, он в следующий же миг понял, что если признается в этом Саре, то она повернется к нему и опалит осуждающим, исполненным муки взглядом своих синих глаз; то, что они видят, не подлежит искуплению. Подозревая, что именно так все и будет, Пэм садится рядом с Сарой на стул и молчит.

Сара держит в руках отпечатанные на машинке списки тех, кто погиб в гетто, и тех, кого угнали на работы, и после этого их никто не видел. Рядом с каждым именем были проставлены даты и места рождения. Нередко в списке значились имена всех членов семьи. Сара смотрела на список, и в ее глазах исчезло всякое представление о времени и пространстве, она воспринимала написанное не как исторический документ, а как запись того, что произошло сейчас, все ее существо озарилось вспышкой вселенской молнии, все ее сознание ушло в эти листы бумаги, буква за буквой сообщавшие об убитых, которых, как ей казалось, убивали по мере того, как она прочитывала их имена, и грохот движения за окнами и дверями только усиливал это впечатление.