Читаем Говардс-Энд полностью

— Масла, Долли?

— Спасибо, дорогая Иви. Чарльз…

— Да, дорогая?

— Я не знала, что вязы подрезают. Мне казалось, что только ивы.

— Нет, и вязы тоже.

— Тогда почему нельзя было подрезать вязы на кладбище?

Чарльз немного нахмурился и снова повернулся к сестре.

— Еще одно. Я должен поговорить с Чокли.

— Да, действительно. Нужно пожаловаться Чокли.

— И пусть не говорит, что он не несет ответственности за этих рабочих. Несет.

— Да, конечно.

Брат и сестра не были людьми бесчувственными. Они так говорили отчасти потому, что хотели заставить Чокли поступать как положено — по-своему, вполне разумное желание, — отчасти потому, что всегда избегали разговоров о личном. Это было присуще всем Уилкоксам. Личное не казалось им особенно важным. А быть может, как полагала Хелен, они, понимая его значимость, боялись ее. Ужас и пустота, если бы мы могли кинуть взгляд в прошлое. Они не были бесчувственными и вышли из-за стола с болью в сердце. Раньше их мать никогда не спускалась к завтраку. Свою потерю они больше ощущали в других комнатах и особенно в саду. По пути в гараж Чарльзу на каждом шагу вспоминалась женщина, которая его любила и место которой никто не сможет занять. Как он боролся с ее мягким консерватизмом! Как ей не нравились задуманные им усовершенствования и как беззлобно она их приняла, когда все уже было сделано! Сколько сил они с отцом потратили, чтобы добиться строительства этого гаража! С каким трудом им удалось уговорить ее отдать им загон для пони — загон, который она любила даже больше, чем сад! А дикий виноград — тут она не уступила. Он все так же обвивает южную стену дома своими не приносящими плодов лозами. Иви, разговаривая с кухаркой, тоже вспоминала мать. Хотя она могла взять на себя работу по дому, которую раньше делала миссис Уилкокс, так же как и любой мужчина мог взять на себя работу в саду, девушка чувствовала, что из ее жизни выпало что-то невосполнимое. Их горе, пусть менее острое, чем горе отца, имело более глубокие корни, ибо вторую жену найти можно, но вторую мать — никогда.

Чарльз вернется назад в контору. В Говардс-Энде ему в общем-то нечего делать. Содержание материнского завещания было всем давно известно. В нем не значилось завещательных отказов или установленных ежегодных выплат, ничего из посмертной суеты, с помощью которой некоторые усопшие продлевают свою деятельность и за гробом. Всецело доверяя своему мужу, миссис Уилкокс безоговорочно оставила ему все. Она была небогатой женщиной — дом был ее единственным приданым, и со временем он отойдет Чарльзу. Свои акварели миссис Уилкокс оставила Полу, а Иви должна получить драгоценности и кружева. Как легко она исчезла из жизни! Чарльз подумал, что такой уход достоин одобрения, однако сам не стал бы следовать ее примеру. А вот Маргарет увидела бы в нем почти преступное безразличие к земной славе. Скептицизм — не тот, внешний, что брюзжит и ухмыляется, а тот, что соседствует с учтивостью и лаской, — ощущался в завещании миссис Уилкокс. Ей не хотелось никого огорчать. Дело было сделано, и земля могла замерзнуть над ней навсегда.

Нет, Чарльзу нечего было дожидаться. Медовый месяц пришлось прервать, поэтому теперь он поедет в Лондон и станет работать — Чарльз чувствовал себя слишком несчастным, слоняясь по дому без дела. Они с Долли снимут меблированную квартиру, а отец с Иви останутся в тихой деревне. К тому же он сможет наблюдать за своим небольшим домом в Суррее, который сейчас красят и обустраивают и где вскоре после Рождества он поселится с женой. Да, пообедав, он поедет в Лондон на новом автомобиле, а приехавшие на похороны городские слуги отправятся назад поездом.

Отцовского шофера он нашел в гараже, буркнул, не глядя ему в лицо, «доброе утро!» и, склонившись над машиной, воскликнул:

— Послушайте! Кто-то ездил на моей новой машине!

— Неужели, сэр?

— Да, — ответил Чарльз, залившись краской. — И тот, кто на ней ездил, не вымыл ее как следует. На оси грязь. Уберите.

Шофер без единого слова пошел за тряпкой. Он был страшен как смертный грех, но это нисколько не смущало Чарльза, который считал, что приятная внешность ничего не значит, и очень быстро избавился от гнусного маленького итальяшки, их первого шофера.

— Чарльз…

Его молодая жена, спотыкаясь, бежала к нему по покрытому изморосью двору, похожая на изящную черную колонну, в изысканной траурной шляпке на маленькой головке, в свою очередь напоминавших капитель.

— Минутку, я занят. Итак, Крейн, кто, по-вашему, ездил на этой машине?

— Ума не приложу, сэр. Никто не ездил с тех пор как я вернулся, но меня-то две недели не было — я ездил на другой машине в Йоркшир.

Грязь легко сошла.

— Чарльз, твой отец спустился в столовую. Там что-то случилось. Он хочет, чтобы ты сейчас же пришел. О, Чарльз!

— Подожди, дорогая, подожди минутку. У кого был ключ от гаража, когда ты отсутствовал, Крейн?

— У садовника, сэр.

— Ты хочешь сказать, что старый Пенни умеет водить автомобиль?

— Нет, сэр. Никто не выезжал на вашем автомобиле, сэр.

— Тогда откуда взялась грязь на оси?