Читаем Говардс-Энд полностью

Он вспоминал спокойную доброту своей жены, неизменную за эти тридцать лет. Не какие-нибудь детали — период ухаживания или первые восторги, — но только постоянную добродетель, которая представлялась ему самым благородным женским качеством. На свете так много капризных женщин, тех, что подвержены диким приступам страсти или легкомыслия. Не такой была его жена. Все годы, и летом и зимой, будучи невестой, а потом матерью, она ничуть не менялась, и он всегда доверял ей. Ее нежность! Ее невинность! Удивительная невинность, которой она обладала, словно это был дар Божий. Рут знала о пороках и мудрости нашего мира не больше, чем цветы у нее в саду или трава в поле. Что она знала о бизнесе? «Генри, почему люди, у которых и так достаточно денег, стремятся получить еще больше?» Что она знала о политике? «Я уверена, что, если бы матери разных народов смогли встретиться, войн больше не было бы». Что она знала о религии? Ах да, это облачко несколько омрачало горизонт, но потом ушло. Она происходила из семьи квакеров, а его предки сначала были диссентерами, а затем перешли в лоно англиканской церкви. Поначалу ее отталкивали пасторские проповеди — ей хотелось «больше внутреннего света». При этом она добавляла, что это «не столько для меня, сколько для ребенка (Чарльза)». Наверное, внутренний свет она все же получила, потому что в последующие годы он не слышал от нее ни единой жалобы. Они вырастили троих детей без всяких разногласий. Они никогда не спорили.

Теперь она лежит в земле. Она ушла, и, словно чтобы сделать этот уход еще горше, ушла с ореолом таинственности, что совсем не было ей свойственно. «Почему ты не сказала мне, что знаешь?» — спрашивал он со стоном, и ее тихий голосок отвечал: «Я не хотела, Генри… Я могла ошибиться… И все так не любят больных». Ему сообщил об ужасном несчастье неизвестный доктор, консультировавший ее, пока муж был в отъезде. Справедливо ли это? Она умерла, так до конца и не объяснившись. В этом ее вина, но — тут его глаза вновь наполнились слезами — какая эта небольшая вина! Один-единственный раз за тридцать лет она его обманула.

Поднявшись, он стал смотреть в окно, потому что пришла Иви с письмами, а он не мог встретиться с ней взглядом. Да, жена была хорошая женщина — постоянная. Он намеренно выбрал именно это слово. Для него постоянство включало все лучшие качества.

Сам он, глядящий в скованный морозом сад, тоже казался с виду человеком постоянным. Его лицо не было таким решительным, как у сына. Подбородок, имея твердые очертания, не так выдавался вперед, а губы, нечетко обрисованные, были скрыты усами. Но в облике его не было ни намека на слабость. Глаза, хотя и способные выражать доброту и сердечность, хотя и покрасневшие от слез, были глазами человека, который не пойдет на поводу у других. Лоб тоже был похож на лоб Чарльза. Высокий и ровный, загорелый и блестящий, он резко контрастировал с волосами вверху и на висках и производил впечатление бастиона, защищающего голову от остального мира. Иногда он был похож на глухую стену. Счастливый и спокойный, мистер Уилкокс существовал за этой стеной вот уже пятьдесят лет.

— Принесли почту, папа, — несмело сказала Иви.

— Спасибо. Положи на стол.

— Завтрак тебе понравился?

— Да, спасибо.

Девушка неуверенно посмотрела на отца, потом на еду. Она не знала, что делать дальше.

— Чарльз спрашивает: принести тебе «Таймс»?

— Нет. Почитаю позже.

— Позвони, если тебе что-то понадобится. Хорошо, папа?

— У меня все есть.

Рассортировав письма и рекламные проспекты, Иви вернулась в гостиную.

— Папа ничего не ел, — сообщила она, сдвинув брови, и села у фарфорового чайника с кипятком.

Чарльз не ответил, но через мгновение быстро взбежал по лестнице, открыл дверь и сказал:

— Послушай, отец, надо поесть, слышишь?

Он подождал ответа, но поскольку ответа не последовало, потихоньку спустился вниз.

— Думаю, он сначала прочтет письма, — уклончиво проговорил он. — Видимо, он намерен завтракать позже.

Чарльз взял «Таймс», и некоторое время не было слышно ничего, кроме звяканья чашки о блюдце и ножа о тарелку.

Жена Чарльза сидела, бедняжка, между своими молчаливыми родственниками, в страхе от произошедшего и немного скучая. Она была очень незначительным существом и понимала это. Ее вытащили из Неаполя телеграммой к смертному одру женщины, которую она едва знала. Одно слово мужа заставило ее погрузиться в глубокий траур. Ей хотелось скорбеть и в душе тоже, но все-таки было бы лучше, если бы миссис Уилкокс, коль скоро той было назначено уйти в мир иной, умерла до свадьбы, потому что тогда от Долли не требовали бы так много. Кроша свой поджаренный хлебец и слишком нервничая, чтобы попросить передать масло, она сидела почти без движения и благодарила Бога за то, что свекор завтракает наверху.

Наконец Чарльз заговорил.

— Вчера они не имели права подрезать вязы, — сказал он сестре.

— Конечно, нет.

— Нужно это запомнить, — продолжал он. — Удивительно, что пастор им разрешил.

— Может быть, пастор не имеет к этому отношения.

— А кто имеет?

— Владелец земли, на которой стоит кладбище.

— Быть этого не может.