— И это называется «жизнь»! — сдавленным голосом сказала Хелен. — Как вы можете, когда на свете есть столько прекрасных вещей — музыка, ночные прогулки!..

— Прогулки хороши, если у человека есть работа, — ответил он. — О, как-то раз я наговорил вам кучу чепухи. Но ничто так не выбивает дурь из головы, как явившийся к вам в дом судебный пристав. Когда я увидел, как он листает моих Рёскина и Стивенсона, я, кажется, понял, какова жизнь на самом деле, и она мне не слишком понравилась. Благодаря вам книги ко мне вернулись, но они больше не будут для меня тем, чем были раньше, и я никогда не стану думать, что провести ночь в лесу — это прекрасно.

— Почему? — спросила Хелен, подняв оконную раму.

— Потому что я понимаю, что человеку нужны деньги.

— Ну так вы ошибаетесь.

— Хотелось бы. Но вот священник — у него либо есть собственные деньги, либо ему платят; поэт или музыкант — то же самое; бродяга ничем от них не отличается. В конце концов он идет в работный дом и получает деньги других людей. Мисс Шлегель, деньги — это настоящее, а все остальное — мечта.

— И все-таки вы ошибаетесь. Вы забыли про Смерть.

Леонард не понял.

— Если бы мы жили вечно, тогда то, что вы говорите, было бы правдой. Но нам приходится умирать, приходится быстро расставаться с этой жизнью. Несправедливость и жадность были бы реальны, если бы мы жили вечно. Но при существующем положении дел мы должны держаться за что-то другое, потому что приходит Смерть. Я люблю Смерть, но не из-за патологической склонности к ужасному, а потому что она все объясняет. Она показывает пустоту Денег. Деньги и Смерть — вечные враги. А вовсе не Жизнь и Смерть. И не важно, что нас ждет после Смерти, мистер Баст. Однако будьте уверены, что поэт, музыкант и бродяга будут там счастливее, чем человек, так и не научившийся говорить: «Я — это я».

— Интересно.

— Мы все в тумане, я знаю, но пока я все-таки могу помочь вам, а люди, подобные Уилкоксам, окутаны туманом больше других. Разумные, здравомыслящие англичане! Строящие империи, причесывающие весь мир под одну гребенку, именуемую здравым смыслом! Но скажи им про Смерть — и они обидятся, потому что в Смерти поистине имперское величие и она всегда выступает против них.

— Я, как и всякий человек, боюсь смерти.

— Но не идеи Смерти.

— А какая разница?

— Огромная, — сказала Хелен еще серьезнее, чем раньше.

Леонард с удивлением посмотрел на нее. У него было ощущение, что важные вещи выплывают к нему из туманной ночи, но он не может ухватить их, потому что его сердце все еще полно мелких забот. Как когда-то пропажа зонтика испортила концерт в Куинс-Холле, так и неразрешенная ситуация мешала ему теперь воспринять звуки высшей гармонии. Смерть, Жизнь, Материализм — замечательные слова, но даст ли ему мистер Уилкокс место клерка? Что ни говори, мистер Уилкокс — король этого мира, сверхчеловек со своей собственной моралью, чья голова скрывается где-то за облаками.

— Наверное, я глупец, — с виноватым видом сказал Леонард.

Для Хелен же парадокс виделся все яснее и яснее.

— Смерть уничтожает человека; идея Смерти его спасает.

За гробами и скелетами, существующими в вульгарном сознании, лежит нечто настолько громадное, что все, что есть в нас великого, на него откликается. Люди, живущие в этом мире, могут бежать от склепа, в который однажды им предстоит войти, но Любовь мудрее. Смерть — враг Любви, но силы их не равны. В вековой борьбе мускулы Любви закалились, ее зрение стало яснее, и никто больше не может противостоять ей.

— Поэтому никогда не сдавайтесь, — продолжала девушка и вновь и вновь рисовала ему смутную, но такую убедительную картину, как Незримое побеждает Зримое. Ее волнение возрастало, по мере того как она пыталась отрезать веревку, связующую Леонарда с землей. Свитая из горького опыта, веревка не давалась. Вскоре к ним вошла горничная и передала письмо от Маргарет. Внутрь была вложена адресованная Леонарду записка. Под лепет реки они прочли то, что там было написано.

28

Довольно долго Маргарет ничего не делала, потом взяла себя в руки и написала несколько писем. Рана была чересчур глубока, чтобы говорить с Генри, и все же Маргарет была в состоянии его пожалеть и даже не передумала выходить за него замуж. Однако ее сердцу было еще слишком больно и слова не шли. Даже внешне реакция на его падение проявлялась в ней со всей очевидностью. Она не могла справиться ни со своим голосом, ни с выражением своего лица, и ласковые слова, которые она заставляла себя писать, казалось, принадлежали кому-то другому.

«Мой дорогой, — начала она, — то, что ты мне рассказал, к нам с тобой не имеет отношения. Это или все, или ничего, и я склонна считать это ничем. Все произошло задолго до того, как мы встретились, и даже если бы это случилось после нашей встречи, надеюсь, я писала бы тебе сейчас то же самое. Я понимаю тебя».