Читаем Готорн полностью

— Как и мы, — сказал Омар, кивнув на Малыша Марвела. — Если нам надо будет передать тебе сообщение, мы пошлем огонёчек.

Я скептически взглянула на Гиги, задаваясь вопросом, насколько надёжным посыльным она была. И всё же я была рада, что мои друзья будут поблизости. Больше я не чувствовала себя одинокой.

Словно прочитав мои мысли, Омар поднялся на ноги и вскинул руки, заключив всех нас в орбиту своего магнетического взгляда.

— Мы оказались перед лицом великих потрясений и угроз. Боюсь, даже если мы преуспеем и не дадим ван Друду открыть третий сосуд, мир, каким мы его знаем, катится к ужасному катаклизму. Мы сможем его вынести, только если сплотимся. И ясно, что непроглядная тьма охватывает мир. Давайте постараемся быть светом в этой тьме.

Пока он говорил, я заметила, что в леске стало темно. Я почувствовала озноб от слов Омара и от осознания как уже поздно.

— Мне надо возвращаться, — сказала я Рэйвену. — Если ван Друд заметит моё отсутствие, он может причинить боль Хелен.

— Я провожу тебя до Тюильри, — сказал он.

Я поспешно попрощалась со своими друзьями — старыми и новыми — и шагнула сквозь зелёный проём. Мэри всё также сидела на скамейке и упорно вязала носки.

— Для солдат, — пробормотала она, когда я пробегала мимо. — Там, куда они направляются, будет холодно.

ГЛАВА 25

На площади перед Нотр-Дам де Пари вокруг статуи Карлу I Великому собралась толпа. Люди передавали по кругу бутылку и пели «Марсельезу».

— Австро-Венгрия объявила войну Сербии! — услышала я чей-то возглас. — Мы будем следующие.

Вдоль Сены вспыхнули костры. Я ахнула от вида сжигаемого мужчины на одном из них.

— Это просто чучело, — сказал Рэйвен, стиснув мою руку и ведя сквозь толпу.

— Полагаю, кайзера.

Миролюбивая атмосфера Тюильри была полностью сломлена. Оркестры марширующих музыкантов играли музыку перед Лувром. Маленькие мальчики, которые запускали свои игрушечные кораблики в чаше фонтана, теперь бегали вокруг с палками в руках и изображали из себя кавалеристов. Даже пожилые люди выглядели более оживлёнными, и я услышала, как один из них уверял свою куда более пожилую компаньонку:

— Не переживай, наши мальчики вернуться домой ещё до наступления осени.

Всего несколько часов назад я расстраивалась от самодовольства французов, а теперь я была напугана их рвением и возбуждением.

— Похоже, они рады перспективе войны, — сказала я.

— Я их не виню, — удивил меня своим высказыванием Рэйвен. — Я знаю, что устал сидеть, ничего не делая в ожидании следующего шага ван Друда.

— Но мы все можем погибнуть, — воскликнула я.

Рэйвен схватил меня за талию и притянул к себе. Все вокруг нас, мужчины и женщины, держались друг за друга, понимая, что вскоре они могут быть разлучены.

— Тогда нам лучше воспользоваться этой ночью, — прошептал он мне на ухо.

И затем, ещё до того как я поняла, что он делает, он унёс нас в небо.

— Ты спятил? — воскликнула я. — Что если кто-то увидел нас?

Но посмотрев вниз, я увидела, что никто в толпе не обращал на нас ни малейшего внимания, и поэтому я расплавила крылья. Они ощущались жёсткими и неповоротливыми после нескольких недель без полёта, но затем наступило непостижимое изумление от их натягивания и ощущения ветра, двигавшегося по моим перьям. Мы пролетели над Тюильри и отелем «Ле Меурис», где я заметила выходившего через главный вход и севшего в длинный чёрный лимузин ван Друда.

— Сегодня он будет занят, — сказал Рэйвен. — Он не заметит твоего отсутствия. С Хелен всё будет хорошо.

Я могла бы возразить, но вместо этого последовала за ним, устремившись над плоскими крышами Парижа. Блики позднего вечера всё ещё брезжили на западе, отражаясь от оконных стекол, окрасив глиняные дымовые трубы на крышах в красный цвет, а обращённые на запад каменные стены домов в цвет мёда на фоне холодной синевы резких откосов крыш.

— Сверху всё так иначе выглядит! — воскликнула я, когда мы летели над изысканно украшенной с зубчатыми бойницами крышей оперного театра. — Словно иной мир.

— Это наш мир, — сказал Рэйвен, облетев золотую статую крылатого мужчины, державшего факел в одной руке и разорванную цепь в другой. — Видишь, он разорвал свои цепи. Он Дарклинг, освободившийся от оков проклятья.

— Он «Свобода, озаряющая мир», — уточнила я учительским тоном, отчего прозвучала несколько похоже на мисс Шарп. — И он служит напоминанием о революции 1830 года.

— Он символизирует свободу… смотри.

Он указал на мужчину, стоявшего у мольберта в окне мансарды. Он рисовал толпу собравшихся на улице, запечатляя неясные очертания лиц вокруг костра и искры, взмывавшие в небо подобно фейерверку. В другом окне женщина сидела и писала в записной книге, её лицо отражалось в стекле подобно бледной спутнице её уединения. В другом окне три мужчины передавали по кругу бутылку вина, споря и смеясь.

— Поэты, художники, философы… в Париже все они живут поближе к небу.