Читаем Господа Чихачёвы полностью

Помимо доступности материала для чтения и его стоимости, существовал также вопрос вкуса. Литературовед Мелисса Фразьер отмечает, что «начинающие читатели на очевидно растущем литературном рынке России, Великобритании и всего мира обычно считались гораздо менее искушенными, чем более малочисленная и элитарная читающая публика предшествующих эпох»[493], но рост количества читателей означал, что они все сильнее разнились меж собой. Такие провинциальные читатели, как Чихачёвы и их друзья, попросту не всегда разделяли вкусы образованной публики (что не означало отсутствия критического взгляда). По-видимому, распознав скрытую цель большинства российских периодических изданий, стремившихся сформировать у провинциалов привычку к чтению, Андрей ругает литературное приложение к «Инвалиду» за то, что «это способ не заманить, а разманить; (разочаровать), чорт побери эти прибавления; ничего нет в них путного кроме бумаги, на которой они печатаются»[494].

Согласно Фразьер, писатели-романтики представляли себе отношения между читателем и писателем чем-то наподобие идеального брака: «По иронии судьбы то, что предполагало интимное совместное осуществление интерпретации и ее ревизию, в итоге привело к концентрации власти в руках лишь одной из сторон союза», и власть всегда принадлежала лишь писателю[495]. Такие читатели, как Чихачёв, ощущали напряженность этих неравных отношений, и это видно по тому, как Андрей бранит издателя приложения к «Инвалиду». Провинциальная аудитория понимала, что каждый конкретный текст предназначен для определенного читателя (можно привести просто пример: Яков однажды написал, что «читать историю Полевого весьма любопытно и занимательно – даром что –  она сочинена!»)[496]. Можно также предположить, что чтение качественной литературы лишало Андрея уверенности, и он так и не закончил роман, начатый в 1830‐х годах. В 1836 году Андрей пишет Якову: «Видишь ли, что значит читать в четвертый раз „Горе от ума“; стихи сами льнут к перу так что их никак не отдеру»[497]. Не столь впечатляющие сочинения Булгарина, напротив, напрямую вдохновляли его на написание журнальных и газетных статей, что он и делал с заметным успехом.

В какой мере возможно оценить вкусы провинциальной читающей публики? В 1834 году Андрей подробно разобрал сочинения «г-на Лутковского», показав, чего же именно он ищет в книгах, которые читает[498]. Считая на основании рисовавшихся автором картин, что он «более фантазер нежели опытен» («они суть очерки без теней»), Андрей был разочарован тем, что «проглядывающие местами мысли автора показывают, что он наблюдает человеческое сердце, но их немного нащитаешь ». Андрей видел недостаток в том, что в сравнении с другими автору не хватает души или сердца, что делает Лутковского менее умудренным жизнью и более мечтательным, на манер Дон Кихота. Иными словами, для Андрея человек опытный обладал сердцем и душой, тогда как легкомысленно прихотливый был всего лишь «мечтателем», лишенным глубинных чувств:

Для такого человека с характером, как Андрей, неудивительно встать на сторону чувства в споре с разумом, но он, во всяком случае, заявляет, что выступает от имени всего своего поколения. «Мы живем не в том уже веке чтобы Лолотта и Фанфан печатались 6-м изданием», – пишет он, ссылаясь на сочинение Франсуа Гийома Дюкре-Дюминиля «Лолотта и Фанфан, или Приключения двух младенцев, оставленных на необитаемом острове», впервые напечатанное в Париже в 1787 году и несколько раз издававшееся в русском переводе. «Нет, – рассуждает он о современности, – нас автор прельщай, восхищай, очаровывай, увлекай. А иначе вряд ли раскупят и половину издания». Согласно Андрею, читателей-романтиков не удовлетворяют персонажи, которые «недосказаны, недорисованы»[499]. По всей видимости, он подтверждает худшие предположения снисходительных интеллектуалов, считавших, что провинциальным читателям нужны яркие эмоции, а не художественная утонченность.