Читаем Город Дождя полностью

стараясь как можно дольше продлить время, приоткрыла глаза. На ресницах дрожали

тяжёлые капли. “Кажется, я жива” – пронеслось у меня в голове. Не вставая, я протёрла

лицо. Надо мной, как надгробный памятник, возвышался молчаливый телеграфный столб, а

серое небо нависло так низко, словно хотело влиться мне в глаза. Я села на влажную землю и

огляделась. Окраина города. В нескольких метрах от меня проходила дорога, которая,

миновав громадную свалку, спускалась к лесу; его хорошо было видно – тёмный,

выжидающий и коварный. Однажды я чуть не заблудилась там, исследуя пределы своей

безвыходной темницы.

Прокрутив в памяти недавние события, я внимательно осмотрела себя – на теле не было

даже царапинки. Неужели у меня появились какие-то сверхспособности? Это предположение

меня отнюдь не обрадовало, ведь, если всё обстояло именно так, то это, наверняка, означало

одно – я уже во что-то превратилась. Прислушавшись к своему разуму и чувствам, я немного

успокоилась: убивать мне не хотелось.

Вечерний туман оседал на траву, пропитанную бесконечным дождём и автомобильными

выхлопами, навевая какие-то нехорошие предчувствия. Я поднялась и, с трудом застегнув

озябшими пальцами свою короткую джинсовую куртку, пошла вверх по дороге. Недалеко,

всего в нескольких метрах от обочины, находился зоологический музей. Вся его коллекция

включает в себя лишь небольшое количество чучел различных животных (в основном,

лесных птиц, белок, диких зайцев), а также несколько собраний засушенных жуков и

бабочек. Я решила заглянуть туда, но вовсе не потому что мне нравится созерцать

стеклянные взгляды убитых животных – у меня был там один интересный знакомый, с

которым я давно не виделась. Огонь был сторожем музея и, кажется, никогда не покидал

свой пост.

Я нашла его на скамейке перед зданием, он читал какую-то газету, порой отстраняя её от

себя и возмущённо глядя на бумагу, бормотал себе что-то под нос. Его длинный жёлтый

шарф размотался и яркой змейкой лежал на земле, попадая ему под ноги, но он ничего не

замечал, в том числе и меня. Только когда я присела рядом с ним и поздоровалась, Огонь

медленно поднял голову.

– Иллюзия, ты подкралась, как кошка, – сказал он и снова вернулся к чтению, окинув меня

лишь беглым взглядом.

Трудно было сказать, сколько ему лет: на лице его практически не было морщин, хотя его

тёмные волосы и густая борода уже серебрились. Я знала, что Огонь не отличался

общительностью, но его можно было разговорить. Мне было это необходимо – слушать

собственные мысли становилось всё сложней.

– Вы просто слишком увлеклись чтением, – ответила я. – Что хорошего пишут газеты?

Огонь насмешливо ухмыльнулся мне.

– Разве ты не знаешь, что пресса не любит хорошие истории, конечно, не считая тех, где кто-

то вдруг сказочно обогатился. Деньги и насилие их кумиры, и они сделают всё, чтобы

заставить тебя есть всякую гниль! – сказал Огонь, отшвырнув от себя газету.

Он говорил разгорячённо, эмоционально выделяя почти каждое слово. Меня это немного

удивило – до этого наши беседы, как правило, протекали в довольно тихих и отрешённых

тонах.

– Понимаю, но, с другой стороны, если произошло что-то нехорошее, разве об этом нужно

молчать?

– Только не смакуя трупы за бездушной трапезой, – ответил он уже более спокойно. – Вчера

здесь на свалке нашли изглоданное тело моего хорошего друга, а эти газетчики с таким

наслаждением и ажиотажем рассказывают о кошмарных обстоятельствах его смерти, что

меня просто трясёт от злости.

– Сочувствую, – сказала я и замолкла.

Что я ещё могла ему сказать? Интересно, осталась ли на свете хоть одна святая и

неприкосновенная вещь, которую бы люди не использовали в своих корыстных целях?

Глядя на переживания моего собеседника, я испытывала чувство вины. Не смотря на свои

идеалы и принципы, я была ребёнком своего времени, выросшем на огромном чёрном рынке,

похожем на грязную, до рези в глазах вонючую свалку, где научилась цинично смотреть на

многие вещи.

– Хочешь чаю? – предложил Огонь.

Я посмотрела на него. На его лице снова возродилась знакомая мне отрешённость, хотя в его

потухших глазах ещё можно было разглядеть сверкание маленьких искр.

В тесной каморке, его служебном помещении, из старой ржавой посуды, отдалённо

напоминающей заварочный чайник с изображением полустёртой жар-птицы, он налил мне

изумительно вкусный терпкий чай. Этот небольшой диссонанс позабавил меня, и хотя я

никак этого не показала и не произнесла ни слова, Огонь почувствовал это.

– В какой бы убогой обстановке ты не находился, из какой бы посуды тебе не пришлось пить

– чай должен быть хорошим. Это моё кредо. То, что ты принимаешь внутрь, важнее

осязаемого блеска, и всегда имеет последствия.

Насколько я успела изучить его, он любил выражаться таким образом, иногда довольно

туманно и запутанно, но в этот раз я всё поняла, его слова для меня прозвучали просто и

ясно. Я ничего не ответила ему, и, погрузившись в свои мысли, мы оба молча сидели за

крохотным шатким столом, согревая себя теплом ароматного напитка.

Мне совсем не хотелось уходить: отрешённость моего собеседника заражала меня и,