Читаем Горький хлеб (Часть 7) полностью

- Бог даст - выйдет твой Афоня. Одно непонятно - пошто его непутевого в темницу посадили. Никому он худа не сделал, - озадаченно проговорил Исай. И невдомек старожильцу, что его затейливый и безобидный сосед - мужичонка за мир пострадал.

- Добрая нонче страда будет. Хлеба неплохие уродились. Эдак четей по пятнадцати с десятины возьмем, - произнес Пахом, окинув взглядом ниву.

- Жито уродилось, Захарыч. Помогли Илья да Никола. Только о страде доброй рановато ты заикнулся. Хватим еще нонче мы горюшка, - хмуро высказал Исай.

- Дело свычное, Парфеныч. Было бы чего убирать, - не понял старожильца Аверьянов.

- Свою ниву жать не в тягость. Тут другая беда, Захарыч: княжьи загоны на корню стоят. Как бы нонешняя весна не повторилась. Сколь дён тогда господское поле топтали. Ох, не миновать смуты.

Объехав поутру княжью ниву, Калистрат сказал Мокею:

- Пора на боярщину мужичков выгонять. Созрела ржица.

- Велика ли боярщина нонче по жатве, батюшка?

- Как и в прежние годы, Мокеюшка. Три дня - на княжьем поле, три дня на мужичьем. А в воскресенье - богу молиться, - пояснил приказчик.

- Обижен я на тебя, отец родной, - вдруг сокрушенно вздохнул челядинец.

- Что с тобой, сердешный? Отродясь на меня в обиде не был, повернувшись к Мокею, недоуменно глянул на него Калистрат Егорыч.

- Пошто Афоньку не позволяешь мне пытать, батюшка? Я бы мигом ему язык развязал.

- У него и без того язык, как чертово помело. Всей вотчине его не перекалякать. Не сумеешь ты его перехитрить, Мокеюшка. А бить зачнешь мигом богу душу отдаст. Худобу сечь надо умненько, сердешный. Мамона из лесу жду. Застрял он там чего-то. Князь-то его даже на крымца не взял. Ежели по всем деревенькам да погостам прикинуть, то, почитай, половина вотчинных мужиков в бега подались. Серчает Андрей Андреевич на Мамона. Шибко плохо он крестьян вылавливает. Ох, как я его поджидаю. Мамон не тебе чета, с воровским людом толковать умеет, Не сумлеваюсь, сердешный - про сундучок он все доподлинно от Афоньки изведает. Вот так-то, Мокеюшка.

Сердце старого пахаря не обмануло и на сей раз. Не зря предсказал Исай Болотников страду горестную.

На второй же день, когда мужики убирали свои загоны, в вотчину прискакал Якушка. Крестьяне уже давно приметили - ближний княжий челядинец обычно с добрыми вестями не является.

Якушка передал на словах приказчику новый княжий наказ:

- Всех мужиков снаряжай на княжье поле. И быть им на боярщине до скончания молотьбы.

- А как же мужичьи загоны, молодец?

- Поначалу - княжья нива, потом - мирская, Егорыч. Об этом Андрей Андреевич строго наказывал. А жито, что в амбарах, - продолжал Якушка, велено освободить под новый урожай. Старое зерно грузи на подводы и - в Москву. На торги князь хлеб повезет.

- Вон оно как, - неопределенно молвил приказчик.

- А правда ли, братец, что Иванка Болотников теперь у государя нашего служит? - с сомнением полюбопытствовал Мокей.

- Доподлинно так, православные. В стремянные холопы князь Иванку записал. Отъехал ли в Москву Болотников?

- На ниве он, сердешный. С Исайкой овес жнут.

- Вот дурень! Разгневается на него Андрей Андреевич, - сказал Якушка и, взмахнув нагайкой, поскакал к мирским загонам.

Калистрат Егорыч присел на крыльцо и принялся озабоченно размышлять о княжьих поручениях. Непростое это дело. Мужики и без того ходят злые, взропщут. По весне вон как взбунтовались. Трудненько их будет со своих загонов согнать. И с обозом может выйти проволочка. В сусеках поболе трехсот четей хлебушка лежит. Выходит, полсотни подвод надо. Почитай, все село поднимать придется. А мужикам лошаденки, ох, как надобны! Нелегко будет их в Москву с обозом снарядить. Да что делать. Умри, а княжью волю выполняй.

Долго восседал на высоком крыльце Калистрат Егорыч. Прикидывал в уме, загибая пальцы. И наконец позвал Мокея.

- Завтра, как только Исай со своими на ниву уйдет, обойди самолично все остальные избы. Покличь мужиков к моему двору да батюшку Лаврентия позвать не забудь.

- А што жа Исайку не звать? Он и сам придет.

- Не придет, Мокеюшка. Исайка с первыми петухами на ниву уходит. А другие мужики еще дрыхнут. Болотниковы - смутьяны, помешать моим помыслам могут. Знаю их, нечестивцев. Без них обойдемся. Уразумел, сердешный?

- Здоров будь, Иванка!

- Здорово, друже.

- Садись на коня. В Москве нонче весело. К князю поедем. Чего среди мужиков застрял?

Болотников отложил косу и, шурша по свежей стерне пеньковыми лаптями, вышел на межу к Якушке, вытер краем шапки крупные капли пота с лица.

- Экий ты неприглядный, братец. В рубахе дырявой, лапти обул. Пошто княжий наряд скинул?

Иванка положил тяжелую руку на плечо челядинца, глянул ему прямо в глаза и сказал твердо:

- В Москву я не вернусь, Якушка. В селе останусь. Здесь мое место. Не по душе мне жизнь холопья. А кафтан да сапоги из юфти отвези назад князю.

Якушка изумленно присвистнул, покачал головой и вымолвил уже недружелюбно:

- Не понять мне тебя, парень. Но одно скажу - князь Андрей Андреевич на тебя крепко разгневается. Быть тебе в железах. Одумайся, Иванка.

- В селе останусь, друже.