Я чувствовал, что должен повторить это для другого тапочка, в случае чего между ними не должно быть разногласий. Никогда не следует создавать неловкость в отношениях между обувью.

Я выполнил эту обязанность и снова посмотрел вверх. Холодная вода капала с высоты, ударялась о лицо острыми, ледяными ударами. Это было жестоко, так как раздражало меня, а не поддерживало. Однако, должны быть крысы. В каждой темнице есть крысы; они были стандартной проблемой. Кровь крыс не была моей любимой, но, как говорится в старинной поговорке, в шторм сгодится любой порт. А я определенно находился в шторме, в буре истинных неприятностей.

Вода. Вода, вода, вода, холодная, падающая с серых небес, превращающая землю в серую грязь, серый пепел, серые основания домов, постепенно превращающиеся в руины, серые глаза женщины, смотрящей с жалостью, так много слез матери, так много разочарования в ее лице, из-за того, что теперь я не тот, кем был, когда она в последний раз видела меня… крики, хлопанье дверей, ни одной семьи не осталось, никому до этого нет дела… мои сестры, кричащие, чтобы я ушел, ушел…

Я резко оттолкнул от себя воспоминания. Нет. Нет, мы не думаем о тех вещах. Ты должен думать о них, о своих сестрах, думать о том, что ты сделал, что-то шептало мне на ухо, но это был плохой шепот, мерзкий и коварный червь с лицом кого-то, кого я когда-то любил, я был уверен, что не хочу вспоминать того, кто, возможно, мог бы предупредить меня. Я не слушал, в любом случае. Я никогда не слушал.

Я поднял свой правый тапочек и снова обратился к серой, маленькой голове.

— Я боюсь, что мне придется оставить тебя. И тебя тоже, близнец. Будет довольно трудно подняться без тебя, препятствующего мне. И твои клыки не очень остры.

Они не ответили. Небольшой удар ледяной ясности охватил меня, и мне стало стыдно за беседу со своей обувью, и особенно за извинения перед ней. Ясность смутила меня. Она была намного менее прощающей и доброй, чем общее состояние отстраненности, в котором я любил жить.

Тем не менее, здравомыслие — однако, краткое — действительно вынудило меня снова посмотреть на стены. Поверхность не была идеальной; она была испещрена крошечными недостатками. Не построенный, но из надоевшего твердого камня, независимо от того, что происходило, камень не мог быть отполирован полностью, любой намек на текстуры еще не был совсем удален.

Этого было немного, но хоть что-то, я вздохнул при мысли, насколько неприятно это будет.

Затем я мрачно вонзил ногти в стену и стал соскребать крошечные уступы.

Приди и найди меня, по-прежнему попрошайничал я в отношение Клэр, потому что я знал, что мои ногти — хоть они острые и крепкие — отвалятся по кускам еще задолго до того, как я достигну серебряной решетки выше. И для меня будет невозможным сломать серебро снизу без рычага, и рискуя не удержаться. И, конечно, заняло бы несколько дней, чтобы отскоблить себе лестницу на самый верх, даже если предположить, что мои ногти смогут продержаться так долго.

Но меньшее, что я мог сделать, это попробовать. В конце концов, Пенифитер может вернуться; он мог еще не закончить со мной. Может быть, я был подарен ему, как какая-нибудь жуткая игрушка. Если это так, то мне, конечно же, нужно быть готовым убить его, быстро, прежде чем он придумает другие ужасные вещи, которые мог бы сделать со мной.

Возможно, это мой единственный шанс, чтобы выжить.

Глава 12

Шейн

По крайней мере, в лаборатории был свет, а это уже что-то. Я не подумал спросить Клэр, нужен ли мне фонарик — я имею ввиду, что много чего происходило, и времени на неторопливый "вопрос — ответ" не было — но, когда я протиснулся через ту ледяную/горячую темноту, которую Клэр называла порталом, а я называл его неправильно, на другой стороне он был прилично освещен.

Лаборатория Мирнина была как обычно в развалинах, но, подумал я, еще хуже чем раньше… возможно, потому что там боролись два вампира, а скорость, с которой они перемещались, была слишком большой, чтобы можно было определить, где мой друг. У меня лишь создавалось впечатление, что они толкали друг друга вверх и вниз по переполненным проходам, ловко падая и сваливая книги. Клэр возненавидела бы их за все испорченные страницы.

Больше всего меня волновала кровь, потому что она была повсюду, тут и там, казалось, что кто-то очень сильно получил.

И я предполагаю, что это был Майкл, что подтвердилось, когда борьба внезапно закончилась. Это изменилось от скорости света до точки за одну леденящую секунду, Майкл лежал на полу с жутким, гермафродитным Пенифитером, который упирался коленями в его грудь, глаза его были красными, и с когтей стекал тот же цвет.

Ох, святые ёжики. Это был не Мирнин. В бескомпромиссной борьбе Майкл мог бы, вероятно, принять его за босса Клэр, но Пенифитер был намного непредсказуемее.