Читаем Горячее сердце (сборник) полностью

Корней недовольно покосился.

– Шел с человеком и не знаешь, кто он? У границы так не делают… Ну да ладно, дело твое. Теперь-то ты что намерен делать?

– Идти дальше.

– Один ты не найдешь пути. Здесь на углах надписей нет. Тебе все-таки куда надо-то?

– Я же сказал – к Синему Утесу.

– Все-таки к Синему?

Ласкин придвинулся к цыгану так, чтобы ребятам не было слышно.

– Выручите меня, проводите к этому Утесу. Мне будет… очень неловко вернуться в город, не побывав на границе. Это неудобно.

– Неудобно? Вон как!

Ласкин еще понизил голос:

– Я вам хорошо заплачу.

Корней засмеялся.

– Мне деньги ненадобны. Я не деньгами живу, а вот этим, – он протянул вперед жилистые, обильно поросшие курчавым волосом руки. – На что мне в тайге деньги?

– Деньги – всегда деньги.

Корней насупился. Ласкину казалось, что он колеблется; остается сделать небольшое усилие, чтобы уговорить его. Ласкин хотел показать деньги, но помешал шум в сенях. Дверь распахнулась, и Ласкину пришлось вцепиться в лавку, чтобы не свалиться. Раскрыв рот, он смотрел на входящую женщину. Это была Авдотья Ивановна. Она казалась постаревшей и растолстевшей, но все дышало в ней прежней мощью, таким же багровым пламенем сверкали растрепавшиеся со сна рыжие волосы. Однако, вместо того чтобы броситься на Ласкина, она скользнула по нему равнодушным взором.

– Расшумелись, ажно мне в чулане слыхать.

– Повернулась бы на другой бок, мать, – усмехнулся Корней и, кивнув в сторону женщины, пробурчал Ласкину: – Моя хозяйка Гликерия Ивановна, прошу любить. У них в роду все таковы: здоровы, как лошади, а спят вполглаза.

– Чаевать станете? – спросила Гликерия.

– Какой чай, мать?! Спать надо. Куда гостя положим?

– Не побрезгуете на сеновале? Вольно там, тепло и дух приятный, – обернулась хозяйка к Ласкину.

Тот все еще не в состоянии был справиться с волнением. Сходство Гликерии с женой Назимова было поразительно. Он не сразу ответил:

– Мне все равно. Могу и на сеновале.

Ласкина проводили на чердак, заваленный сеном. Оставшись один, он вырыл в сене глубокую яму и лег. Хотелось подумать. Нужно было решить вопрос о том, что же делать дальше. Ведь он так и не получил от цыгана ответа на просьбу проводить к границе. Может быть, придется весь завтрашний день потратить на то, чтобы издалека вернуться к этой теме и найти способ уговорить его. А что, если посулы его не соблазнят? Что тогда делать? Бежать? Не зная местности? Глупо. Все глупо. Все, от начала до конца. Какой дурак уверил его в том, что здесь налажены твердые связи?.. Предатель Ван. Проклятый старик. И эта Гликерия! Неужели сестры?.. Что, если сюда явится Авдотья…

Ласкин размышлял, лежа на спине. О том, чтобы заснуть, нечего было и думать. Но вот он приподнялся и, оглядевшись привыкшим к темноте взглядом, потянулся к жердине наката. Не баз труда, соразмеряя каждое движение, чтобы не зашуметь, отщипнул щепину и, осторожно раздвинув сено, на котором лежал, стал разгребать землю, покрывавшую подволок. Скоро сквозь доски подволока ему глухо стали слышны голоса. Он искал глазами щель, в которую можно было бы разглядеть, что происходит внизу, но тесины были пригнаны плотно, ни лучика света не пробивалось сквозь них. Ласкин приложил ухо к доске. Ему казалось, что он может теперь различить, кому принадлежит тот или другой голос. Вот говорит Корней:

– …и скажешь начальнику заставы: отец, мол, просит прислать наряд. Долго этого писателя добром не задержишь. Человек, мол, странный. Из виду упускать нельзя. Понял?

Ответ не был слышен Ласкину. А вот снова голос Корнея:

– Ну, сыпь… А ты, Левка, возьми винчестер и сядь у калитки. На всякий случай.

– Ребенку спать надо, – внушительно проговорила Гликерия. – Пошел бы сам на сеновал да лег там, ежели опасаешься.

– И то дело, – согласился Корней. – Только как бы он чего не подумал.

– Ну и подумает – тебе что? Не пускай – и только. Не впервой небось.

– Ладно, Левка, иди спать.

В горнице все стихло. Ласкин продолжал лежать, прижавшись головой к земляной насыпке, и не сразу услышал, как заскрипела лестница под шагами Корнея. Поспешно отпрянув от пола и сдвинув под собой сено, Ласкин нарочито громко захрапел. Будто давным-давно спал. Скоро изнутри чердака стукнула задвижка.

Корней улегся, пошуршав сеном, поближе к двери. Сквозь свой деланный храп Ласкин услышал мерное посапывание хозяина. Убедившись в том, что тот заснул, он, не переставая все же храпеть, подвигался к выходу. Вот он уже почувствовал бедром возвышение порога. Вот его плечо уперлось в дверь.

Медленно, сантиметр за сантиметром, провел он ладонью по шершавым доскам, пока не нащупал задвижку. Много времени ушло на то, чтобы бесшумно отодвинуть деревянный запор. Еще раз внимательно прислушался к дыханию Корнея. Тот спал. Ласкин стал отворять дверь. Все в нем замерло в ожидании скрипа. Он проклинал себя за небрежность: когда хозяин входил на чердак, нужно было заметить, скрипит ли дверь. Но скрип оказался еле заметным.