Особенно полезных новостей всезнающий Легонький мне сообщить не смог. Елена Гавриловна была, как он слыхал, родом из Польши, училась в Варшаве на Высших женских курсах при филологическом факультете тамошнего университета, но закончила ли их, не известно. Была она, кажется, бесприданницей, во всяком случае, помещица Завалишина, говорят, рвала и метала, когда сын сообщил ей о предстоящей свадьбе.

Молодой человек был тверд и, сделав Елену Гавриловну своею женой, поселился с ней в Блинове. Они сняли первый этаж маленького двухэтажного домика на тихой, бедноватой окраине, где вдова живет и поныне. Его довольно богатая мамаша не давала молодым ни гроша, но покойный Завалишин, по специальности инженер, нанялся на строительство лесопилки, в то время затеянное фирмой «Капитонов и сын» неподалеку от города.

На этом строительстве несколько месяцев спустя он и погиб при несчастном случае. Как показало расследование, ничьего злого умысла не было. Была, может статься, чья-то расхлябанность, по крайней мере, в то время много судачили о том, что, пожелай того вдова, кое-кого можно было бы засудить. Но Елена Гавриловна, беременная на восьмом месяце, вследствие потрясения родив недоношенного младенца, вся погрузилась в заботы о нем, не проявив ни малейшего интереса к судебному преследованию виновных.

Дело закрыли, и этого «неотмщенного злодейства» помещица Завалишина тоже, по слухам, не простила своей невестке. Ныне Елена Гавриловна живет в высшей степени скромно, дает уроки («Бедняжка!» — подумал я) и чуждается общества, что, впрочем, подобает женщине, еще носящей траур по мужу и недавно утратившей единственное дитя при загадочных, а тем самым и зловещих обстоятельствах.

Нрав у госпожи Завалишиной уравновешенный, жалобами и слезами она никому не докучает, но Легонький тем не менее убежден, что горе ее глубоко. Вот приблизительно и все, что мне удалось узнать о ней в тот вечер, потягивая белое вино в компании говорливого приятеля и прикидывая, как бы поделикатнее сообщить несчастной матери, что толку от моих изысканий пока нет, да и в будущем едва ли предвидится.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

«Украдено у Баскакова»

Эта несравненная Муся как с цепи сорвалась. Вчера бедной Ольге Адольфовне пришлось по ее вине вытерпеть два скандала за один день, причем по воле случая у обоих скандалов был не вполне пристойный оттенок.

Сначала в дом ворвалась толстая дама в папильотках — дачница, снимающая комнату у соседей слева. Из ее воплей, довольно бессвязных, можно было понять, что она находилась в уборной, «а ваша доченька с хозяйским сынком, этим хулиганским отродьем, стала в меня стрелять из револьвера! Если бы я не выскочила и не позвала на помощь, они бы убили меня! Изрешетили пулями! Я пожалуюсь властям, вам это не сойдет с рук! Убийцы!»

Муся, вышедшая из дому на шум, бравируя своей невозмутимостью, отвечала небрежно:

— Ну, во-первых, Жора Алексеевский вовсе не бандитское отродье, вы напрасно о нем так грубо судите. Во-вторых, ни он, ни я вовсе не собирались изрешетить вас. Мы хотели только немного попрактиковаться в стрельбе в цель. Уборная была нашей мишенью. Вам просто не повезло, что вы как раз в это время там очутились. Но мы здесь вовсе ни при чем. Кстати, у меня не револьвер, а пугач, вы и в этом тоже ошиблись.

Выслушав такую замечательную отповедь, взбешенная дачница удалилась, бранясь и угрожая, а Ольга Адольфовна, глядя на дочь с горьким недоумением, заметила:

— Я давно привыкла не ждать от тебя добра, но это… это черт знает что такое! Вы с Жоркой действительно могли попасть в нее, ты это хоть понимаешь?

— Да, — в раздумье кивнула девочка, — действительно, получилось неудачно. Но, мама, если бы ты видела, как она выскочила оттуда, крича и поддерживая панталоны руками! — Муся так и покатилась со смеху, вспомнив эту сцену. Ольга Адольфовна прикусила губу, сдерживая улыбку, и попыталась прибавить еще что-то душеспасительное, но девчонка перебила ее: — Не притворяйся! Тебе самой смешно! — и убежала, не желая больше ничего слушать. Зато не прошло и часа, как явился еще один жалобщик, некто Баскаков.

Невозможно даже вообразить зрелище более прискорбное, чем Баскаков, когда он тащится по покатиловской улице, понурый, небритый, в грязных лохмотьях, или, забредя в лавку к рыжему Федору, вытаскивает из прорех своего нищенского одеяния жалкие гроши на пакетик соли или буханку хлеба. Ничего другого Баскаков никогда не покупает, да и всякому, кто взглянет на него, должно быть ясно, что покупать что-либо этому несчастному не по карману.