— Успокойся, маленький, я же здесь. — Мама обняла Борю, прижала к себе и обеспокоенно уставилась на меня. — Коля, что он говорит? Что с тобой? Господи, да ты совсем белый!

— Ничего, — пробормотал я с усилием. — Сон страшный приснился. Я, наверное, закричал во сне. Ну, и разбудил…

С Борей на руках мама подошла, присела на край кровати, провела легкой душистой рукой по моим спутанным волосам. Думая, что ненавижу ее, я так и не научился холодно воспринимать ее редкие ласки. Сознавать такую свою слабость было унизительно, и я через силу отстранился.

— Это ты растешь. — Она вздохнула. — Рано еще, у тебя для сна осталось часа полтора. Попробуйте оба уснуть, я с вами побуду, тут, в кресле.

Еще немного, и, чего доброго, получилась бы настоящая «бессонная ночь у изголовья». Но Борька заныл, что спать не хочет, и потребовал печенья. В конце концов мама увела его к себе, а я, оставшись один, мгновенно заснул, да так крепко, что утром меня едва добудились.

Кстати, о нежданных пробуждениях. Вчера было воскресенье, и я мечтал проваляться в постели часов до десяти. Но был разбужен в восемь, причем самым что ни на есть экстравагантным способом.

— Что, если дом поджечь? — Голосок был пронзителен, но задумчив. — Дверь снаружи подпереть, хворосту натаскать, плеснуть керосину, оно как займется! Этот гад и проснуться не успеет, разом сгорит!

— Дурак! — возразил второй, постарше, с легкой хрипотцой, но приятный. — Это же ее дом!

— Но избавиться от него я должна, — вступил третий голос. Тембр был настолько своеобразен, что сомнений не оставалось: это могла быть только Муся.

Осторожно выглянув наружу, я увидел и самое покатиловскую атаманшу. Она расположилась под моим окном в окружении своей «банды» — мальчишек лет этак от семи до четырнадцати было шестеро, девочек, кроме Муси, еще две.

Что это военный совет, было понятно сразу. Спросонок я вообразил, будто юная наследница имения Трофимовых жаждет не чьей-нибудь, а моей крови. «Почему? Что я ей сделал?»

Словно отвечая на сей жалобный вопрос, девчонка бросила резко:

— Надоел. Он такой противный!

Детская обида вспухла в груди. Еще мгновенье, и я бы высунулся из окна и сказал им… что? Что нехорошо поджигать безобидного инвалида во время сна, даже если он очень противный? То-то смеху было бы!

— С тех пор как он здесь, у меня ни минуты покоя, — опять заговорила Муся. — Буквально каждые полчаса я должна подавать ему чай! Он, дескать, сибарит! Он сам для себя ничего не может делать, потому что всю жизнь имел много прислуги. Он привык! Но я-то не привыкла быть прислугой! И еще делает мне замечания! Как будто кого-нибудь может интересовать, что он думает о моем поведении. Но это даже не главное. Просто вы не представляете, до чего он неприятный!

Нет, это о ком-то другом. Что Муся находит меня неприятным, допустить еще можно, но никакого чая она мне никогда не приносила, я же и в мыслях не имел делать ей замечания. По-видимому, речь шла о хозяйкином родственнике, в самом деле довольно антипатичном субъекте, гостящем в доме уже вторую неделю.

— А зачем он вообще приехал? — осведомился тощий веснушчатый подросток, видимо, тот самый, что так кстати отверг идею поджога.

Муся негодующе фыркнула:

— Хочет, чтобы мама стала его женой! Посмотрел бы раньше на себя! Каждый вечер, только она придет со службы, начинает уламывать. Ужас в том, что она вежливая. «Нельзя, — говорит, — обходиться с человеком, как с половой тряпкой». А если он хуже тряпки, тогда как? От ее деликатных отговорок он только наглеет. Нет бы прямо сказать, чтобы убирался вон! Она же этого ждет не меньше, чем я.

— Как она может за него выйти, если он ее брат? — закричал младший из компании.

— Двоюродный, — вздохнула Муся. — За двоюродного можно. И без конца зудит про свои прежние богатства. У него большущее имение было под Курском, да еще несколько сахарных и спиртовых заводов. Он дворянин, ах, ах! Мама рассказывала, его папенька был до того глуп и неучен, что даже развлекался, как слабоумный: «В поле поедем, козла подразним!» — так он говорил! И сын нисколько не умнее. Он даже пытался меня подкупить, представляете? «Если ты уговоришь маму принять мое предложенье, то, когда большевиков прогонят, будешь жить в моем имении и у тебя будет верховая лошадь».

— Лошадь — это хорошо, — заметил курносый крепыш с расцарапанной щекой.

— Но не настолько, чтобы ради нее я толкала маму на такой отвратительный брак, — возразила Муся с бесподобным высокомерием. — И потом, большевики… Что-то не похоже, что их скоро прогонят.

— Может, донести на него? — неуверенно предложил голубоглазый хорошенький мальчик. — Ну, сказать, что враг, что против власти…

— Доносить подло! — возмутилась Муся.

У меня отлегло от сердца. А она еще подумала, мальчишеским жестом ероша свои коротко стриженные рыжеватые волосы, и тоном судьи, оглашающего приговор, заключила:

— Все равно я с ним разделаюсь!

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Обман