Да, полумрак прихожей после яркого дневного света в первые мгновения ослепил меня. Но глаза тотчас привыкли, и я увидел, что нахожусь в анфиладе каких-то неприглядных пыльных комнат. Я пробегаю их одну за другой — анфилада кажется бесконечной. Миллера нигде не видно.

Шаги отдаются в этих потемках так гулко, что я вновь и вновь оборачиваюсь. Но за спиной никого. Куда девался лакей? Здоровенный, к слову сказать, парень, если догонит… да чего доброго, с топором… Но негодяй как сквозь землю провалился, и тут, должен признаться, я ничего не имел против.

Дверь в последней комнате притворена, но не заперта — я вижу, как свет лампы пробивается сквозь широкую щель. Распахиваю дверь. Посреди пустой комнаты гигантский аквариум. Голубая акула плавает в нем неторопливо, с ленцой, поглядывая вверх. А там, на узкой деревянной доске, перекинутой через аквариум, сидит девочка, по виду не старше года. Тихая, словно завороженная.

Я успеваю схватить ее на руки. В то же мгновенье за моей спиной раздается короткий булькающий смешок. Передо мной Миллер. Он по-домашнему: в пестром халате, полотенце охватывает голову наподобие чалмы. Белесые круглые глаза смотрят без всякого выражения, зато пухлые короткие ручки шевелятся, удовлетворенно потирая друг дружку.

— Так, — промолвил он тихо. — Вижу, у моей рыбки сегодня два блюда.

Он не был вооружен и выглядел, как всегда, плюгавым. Но я почувствовал, как мною овладевает жуткое оцепенение. Так бывает в кошмарных снах, когда видишь надвигающуюся гибель, но почему-то не можешь ни сопротивляться, ни бежать. Мой револьвер — пустая, бесполезная игрушка, мне и не вытащить его… А Миллер подступает все ближе этим своим беззвучным мягким шагом.

И тут, собрав последние силы, я выкрикнул слова, которых сам не ждал, дикие сумасшедшие слова:

— Я знаю тебя! Тебя съели акулы двадцать лет тому назад!

Он пошатнулся, казалось, взгляд его стал еще мертвее. Тогда, схватив стоявшую на подоконнике лампу на массивной медной подставке, я с размаху ударил по стеклянной стенке аквариума и устремился прочь, прижимая к себе очнувшуюся, навзрыд плачущую девочку.

Когда через двадцать минут на место происшествия явилась полиция, в комнате нашли разбитый аквариум, мертвую акулу и истлевшие останки человека, по-видимому скончавшегося очень давно. Скелет был облачен в пестрый домашний халат. Чалма из полотенца сползла с черепа и валялась рядом.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Испытанный рецепт

После долгой болезни возвратясь в инвалидную контору, я нашел ее снова взбаламученной. Сипун низложен. Он где-то некстати напился и позволил себе неприличные выходки. Так говорят, хотя из служащих конторы при сем историческом событии никто не присутствовал.

Так или иначе, стол Мирошкина вновь опустел. Наподобие осиротевшего трона, он привлекает беспокойные взгляды. Как утверждают местные злые языки, Миршавка ходил по начальству, пытаясь овладеть столом, но не преуспел. Попытка заняться предпринимательской деятельностью, хоть и была она, говорят, слаба и бездарна, похоже, навсегда сделала его в глазах начальства личностью сомнительной.

Сипун, угрюмый и непримиренный, обосновался за шкафом.

— В «ермитаже» засел, — осуждающе высказалась по этому поводу Домна Анисимовна. — Сокол с места — ворона на место!

О, людская непоследовательность! Казалось, мадам Марошник терпеть не может Корженевского. Особенно с тех пор, как он позволил себе так вольно сострить насчет доктора Маргулиса. Но поговорка про сокола и ворону, сожаление об оскверненном «ермитаже» явственно свидетельствуют, что Домна Анисимовна кое-что смыслит.

— А как же? — сказала Муся, когда услышала об этом. — У Домны, конечно, мозга домашняя. Но она не совсем тупая!

Ольга Адольфовна, отчаявшись, вовсе перестала делать ей замечания. Тем более что они лишь подливают масла в огонь: девчонка начинает требовать, чтобы ей объяснили, в чем она не права по существу предмета. Что до почтения к старшим, она его вовсе не признает:

— Если дурак или гад прожил гадом и дураком семьдесят лет, почему я должна уважать его больше, чем тогда, когда он успел просмердеть всего лет пятнадцать?

Та же Домна принесла на хвосте слух, что кандидатура нового конторского начальника уже утверждена. О нем самом ничего пока не известно, кроме того, что у него внушительные усы и он носит двойную фамилию Плясунов-Гиблый.

— Везет нам с благозвучными фамилиями, — заметила Ольга Адольфовна. — То был Армяк-Зипун, теперь этот… Одного не пойму: если уж судьба обошлась с человеком так ехидно, почему не отбросить Гиблого и не остаться просто Плясуновым?

— Вероятно, славные фамильные традиции и гордость рода Гиблых не допускают этого, — предположил я.