Читаем Голубая акула полностью

Больше мы к этому не возвращались. Он ничего не выпытывал, не подтрунивал над моей скрытностью, как я, признаюсь, опасался. Подумав немного, он сказал:

— Вот что, я сейчас же отправлюсь к тетушке и постараюсь сделать так, чтобы она тебя приняла. Если можно, нынче же вечером. Или завтра. Она дама весьма своеобразная, но, — добавил он с нежностью, — я люблю старую безбожницу. И почти всегда умею с ней сговориться.

Вернулся Сидоров скоро и с хорошими вестями. Правда, Аделаида Семеновна соглашалась принять нас только послезавтра, зато обещала попробовать завлечь к себе в тот же вечер бывшую невесту Миллера.

— Они давно не видались, — объяснил Алеша. — Тетя считает ее несусветной дурой. «Но если бы она была курицей, это могла бы быть очень умная курица» — так она выразилась. И еще: «Когда Лида сказала мне, что ее жених зоолог (при этом тетушка в подражание „умной курице“ томно растянула: зо-о-лог, что Сидоров не без удовольствия воспроизвел), я сразу подумала, что только зо-о-лог может на ней жениться».

— Ну и язва твоя Аделаида Семеновна! — воскликнул я.

— Непревзойденная! — гордо подтвердил любящий племянник.

В ожидании тетушкина приема я бродил по знакомым улицам. Прошелся по Арбату, по Староконюшенному, по Ордынке. Съездил на Воробьевы горы и в Нескучный. Они были все те же, но мне казалось, будто Москва не узнает, отторгает меня. Года не прошло, как я уехал, и вот уже возвращаюсь провинциалом. Как истого блиновца, меня ошеломляло московское многолюдство, подавляли пресловутые «дистанции огромного размера», потрясала красота с детства знакомых архитектурных ансамблей.

Чувство было не из приятных. Не успев, да и не больно стремясь сродниться с Блиновом, я как бы терял Москву. Я был уже не здешний, но еще не тамошний — человек, утративший дом. В этом ощущении бывают порой и хмель, и почти что сладость бродяжьей свободы, но я в те дни еще не владел искусством извлекать эти тонкие отчасти целебные яды из горького напитка одиночества.

Впрочем, стоило только представить, как мы приедем сюда с Элке, и обидная отчужденность пропадала. Да нет же, все это мое по-прежнему! Я буду дарить ей одну за другой эти улицы, площади, храмы, эти уютные кривые переулочки. Я поведу ее в Нескучный сад, придуманный рай моего детства. Я покажу ей даже окно, где когда-то, прячась за занавеской, стояла Любочка Красина, наблюдая мое позорное изгнание…

— Присядемте. — Аделаида Семеновна сразу взяла деловой тон. — Лидия Фоминична обещала явиться часа через два. Вы хотели узнать что-то о господине Миллере? Что именно вас интересует?

Сидоров предупреждал, что мне необходимо понравиться его тетушке. В противном случае из нее слова не вытянешь. Она, чего доброго, еще вздумает притворяться глухой. Как, собственно, надо вести себя, чтобы снискать тетушкино одобрение, Алеша объяснить не сумел.

— Она крепкий орешек. Призови на помощь интуицию.

Интуиция подсказывала, что егозить и любезничать не надо. Лучше просто принять предлагаемую манеру разговора.

— Мне интересно все. Я пока не знаю, с какой стороны подступиться к своей задаче, и принужден действовать на ощупь. Если позволите, я просил бы вас сначала просто описать, какое впечатление Иван Павлович производил на вас.

На темном, изборожденном продольными морщинами лице старой дамы проступила несколько юмористическая гримаса.

— Вы требуете невозможного. Или по меньшей мере, весьма трудного. Помните, как Соломон предложил царице Савской явиться нагой и вместе с тем одетой? Это так же легко, как «просто описать» Миллера. Иван Павлович был прежде всего в высшей степени путаник. И по-моему, глубоко несчастный человек.

— Почему? Насколько я понимаю, вы сталкивались с ним в то время, когда он собирался жениться, участвовал в увлекательных экспедициях, занимался интересующей его наукой. Или я не прав?

— Правы. Если вы считаете, что при этих условиях невозможно быть несчастным, вам ни к чему вникать в досужие старушечьи домыслы. Вы превосходно обойдетесь без меня.

Сидоров, пристроившись у камина за тетушкиной спиной, сделал страшные глаза — мол, берегись, рулевой, корабль несет на рифы! Он напрасно беспокоился. Аделаида Семеновна мне нравилась, и я был в ударе.

— Напротив. Я только хотел бы понять, на какой именно манер был несчастлив господин Миллер.

— Он был неглуп, но его способности намного уступали его амбициям. Был крайне замкнут по натуре, а вбил себе в голову, что должен блистать в обществе. Вообще с неимоверным упорством калечил свою природу, подчиняя ее каким-то умозрительным принципам. Поэтому природа кипела в нем безвыходно, как в запаянной кастрюле, которая вот-вот должна взорваться. Вам понятно, что я имею в виду?

— По-вашему, он способен на злодеяние? — Я устремился к цели напрямик. Время уходило, а все, о чем я слышал, пока ни на йоту не приближало меня к ней.