Читаем Голова лошади полностью

— А я как-то разок сыграл в карты, да простит меня Господь, — сказал Голдман.

— Ну, про моего дядю не скажешь, что он однажды сыграл, потому что у них там, в России, не было такого количества рулеток, как в Нью-Йорке, а кроме того, он еще играл в карты и на скачках, поскольку там многие играли на бегах.

— Где это там у них были бега?

— Я не знаю точно где, но в 1912 году в России были настоящие большие ипподромы, как и во всем мире, ты что, думаешь, они не были цивилизованным народом?

— Я спрашиваю, где у них были ипподромы?

— У царя был свой ипподром, ну?

— Где?

— В Москве.

— А в Москве где?

— Я не знаю, но могу это выяснить. Если бы здесь был рэбби, он бы нам сказал, потому что он как раз сам из Москвы.

— Как раз сейчас рэбби в Ливингстон-Мэннор, — сказал Коухен.

— Когда он вернется, он тебе скажет, где были эти бега. Ты очень возражаешь, Коухен, чтобы я продолжал свой рассказ?

— Пожалуйста, продолжай, только я уже тысячу раз его слышал.

— И тысячу раз ты все так же прерываешь меня.

— Прости меня, Соломон, — сказал Коухен, картинно кланяясь, — и вы, Мелински, тоже простите меня. — Новый поклон в сторону Малони.

— И вот мой дядя Арон в тот роковой день 1912 года, он играл в карты с двумя купцами из своей деревни…

— Белосток — это большой город, — сказал Коухен.

— Надо знать, — поправил его Соломон, — что Белосток — в Польше, Тогда как Белополье — в России, и это не город, а маленькая деревня.

— Белополье тоже большой город.

— Мы спросим рэбби, когда он вернется из Ливингстон-Мэннор.

— Конечно спросим, — сказал Коухен.

— Так или иначе, в пятницу вечером мой дядя Арон вел большую игру, которая продолжалась до тех пор, пока уже зажгли свечи для шабат. И в деревне все знали, что игра продолжается, но ни дядя, ни его друзья не бросали игру, потому что дело уже дошло до очень крупных ставок. Мелински, вы знакомы с карточными играми?

— Немного, — сказал Малони.

— Вы знаете, иногда ставки доходят до очень больших сумм, — сказал Соломон.

— Я знаю.

— Так вот, в этой игре, где участвовал мой дядя, ставки были очень высокими, и они играли и играли до полуночи, уже пробило час, два, три…

— Ну, ладно, хватит уже, — сказал Горовиц.

— Четыре, — продолжал Соломон, — пять, игра еще продолжается, шесть часов…

— Господи, пусть уже наступит утро! — сказал Голдман.

— Семь часов, и наконец игра закончилась. Так угадайте, кто больше всех выиграл?

— Твой дядя Арон, — сказал Коухен.

— Правильно! А попробуйте догадаться, что он решил сделать?

— Он решил пойти в храм и поблагодарить Бога за удачу.

— Правильно! — сказал Соломон. — К тому времени уже совсем рассвело, это был замечательный весенний день, дело ведь было в апреле… петухи кукарекали, птички пели, коровы мычали, а в деревне было тихо…

— В большом городе, — упрямо вставил Коухен.

— И мой дядя шел по пыльной дороге к маленькому храму, где собирались на службу несколько десятков старых верующих евреев вроде нас с вами.

— Эту часть я уже слышал, — сказал один из стариков и вдруг решительно отставил свой бокал и зашагал к выходу.

— Мендель, подожди! — крикнул ему вслед Соломон, но тот покачал головой, сделал рукой жест, как будто стреляет в Соломона, и потащился вверх по лестнице.

Соломон обернулся к Малони, его голубые глаза сияли за очками энтузиазмом рассказчика и искренним стремлением довести-таки рассказ до кульминации. Малони с нетерпением ждал продолжения. Соломон пригладил крохотные усики, приложил к щеке морщинистый палец и сказал:

— Вы помните, что солнце ярко светит, когда мой дядя направляется к храму. Он надевает свою ермолку и талис — он не несет с собой мешочек для талиса, потому что это шабат, и ему ничего нельзя нести, хотя его карманы полны денег, которые он выиграл…

— Тьфу! — сказал Голдман с негодованием и сплюнул бы, если бы не находился в храме.

— Конечно, — сказал Соломон, — я же сказал вам, что он был нечестивцем, разве я не говорил этого с самого начала?

— Все равно, нести деньги в кармане в шабат! — с гримасой отвращения сказал Голдман и коснулся своего платка, как бы в подтверждение благочестия.

Малони вдруг понял, что платок был завязан на шее, потому что им ничего не разрешалось носить в субботу в карманах.