Оставшийся в живых сол, посмотрел на меня, и выронил булаву, которую сжимал в правой руке. Его лицо исказила гримаса ужаса, граничащего с помутнением сознания. Издав дикий крик, он швырнул в меня факелом и бросился бежать, но я не стал пускаться в погоню. Наша партия только начиналась и охотник Ломкай-гора, снова вернулся в засаду.

Когда моего слуха достигли звуки пары десятков ступней, темноту ночи опять прорезали несколько огненных комет. Они ударялись в стволы деревьев, разбрасывая по окрестностям раскаленные угли. За ними последовали молочно-белые лучи чистой энергии солнца, но не было в них уже той силы, которую несли заклинатели при свете дня. Я нутром чувствовал неуверенность и смятение врага, и приготовился дать решающий бой, когда Фуркоди снова вступила в игру.

Пронзительный свист разнесся над миром, перерастая в оглушительный вой. Больше не было ему конца, как и спасения от него. Звук эхом скользил между стволов деревьев, то усиливаясь, то возвращаясь. В свете факелов, я видел солдат, которые падали на землю, стоная от ужаса и боли в ушах. Разреженный воздух пронзили блеклые тени, устремляясь прямо к группе врагов. В туманных очертаниях порождений тьмы угадывались лишь дымчатые косы, которыми поигрывали в руках призраки. Это стало заключительным ударом по психике несчастных жрецов. Бросившись врассыпную и подвывая от страха, они тотчас потеряли не только строй, но и шансы на выживание.

Волна ярости снова стегнула по моим жилам, но она была холодной и больше не туманила сознание. Осталась только работа, которую надо обязательно завершить. Я бросился в погоню, пронзая мир теней, как тоннель, разрывая ткани пространства и разя убегающих солов по одному. Эта ночь осталась за нами.

Дочь пустыни

Стены Муткарга сотрясались от тяжелых ударов гонга, который взывал к соискателям славы на площади Рока. Среди множества массивных помостов, с которых, срывая глотки, кричали десятки глашатаев, высился один поистине огромный, с бортами обтянутыми цепями. По чудовищному рингу, расположенному в самом центре площади, неспешно расхаживал сам сайер. Его тело было покрыто многочисленными шрамами, руки по массивности могли бы соперничать с колоннами, а стальные бесстрастные глаза цепко перебирали лица, стоящих перед ним. По традиции, перед военным походом вендази пускали клич, с призывом желающих сделать вызов сайеру на дуэли чести. Теоретически, подобный вызов могли бросить, когда угодно. Но именно перед большой войной, подобному зрелищу предавали особый размах и значение.

Условия участия в бою при этом были весьма жестоки. Во-первых, бросавший вызов претендент приносил в жертву не менее тридцати рабов. Во-вторых, в случае поражения, вся семья незадачливого дуэлянта лишалась звания клыков. А, как известно, иного достойного класса в обществе Зоркундлат не существовало. Таких вендази называли амисвитами, то есть, потерянными душами. В-третьих, победитель оказывал проигравшему весьма специфическую услугу. Дело в том, что просто убить соперника считалось недостаточным. Победивший должен был, в буквальном смысле изувечить своего врага: поочередно отсечь ему оба крыла, после чего, поставив на колени разрубить напополам.

Если убитый таким образом вендази до последнего не падал на землю, и выдерживал всю казнь с достоинством, он считался погибшим, как тамраг. В этом случае, дети убитого получали титул мависи. Надо ли говорить, что желающих принять участие в подобном состязании было не много? Тем не менее, они выходили драться, примерно раз в двадцать – тридцать лет, когда правящий сайер старел, и находился молодой авантюрист, готовый рискнуть и пролить кровь. Тогда происходили чудовищные по своей жестокости поединки, о которых потом веками слагали легенды во всей стае.

Последний удар гонга возвестил о том, что претендента на место сайера так и не нашлось. Это означало переход к следующей ступени празднества в честь предстоящей военной кампании – ритуальным убийствам думиваро. Толпа зачарованно замерла в ожидании, только ступни, еще пока робко, начинали выбивать темп. Тысячи воинов, собравшихся здесь, в унисон грохали окованными башмаками по мостовой. Тем временем, над бойцовскими ямами уже полыхали пожары, взвиваясь длинными языками в звездную ночь.

Морайна смотрела на ближайший к ней костер отстраненно и задумчиво, словно находилась далеко отсюда. Ее глаза сверлили огонь невидящим взором, который был настолько холоден, что, казалось, способен побороть бушующее пламя. Единственное, что соединяло молодую мависи с этим миром, это гомон толпы, к которому во всеобщем единении присоединилась и она.

Когда свора клыков качнулась вперед, стало понятно, что церемония началась. Рабов одного за другим растягивали на огромных железных дыбах прямо над кострами. Крики и стоны мучимых умирающих зазвучали отовсюду, а их палачи старались все изощренней. У каждой дыбы стояло по два оккультиста думиваро: один выкачивал энергию и жизненные силы жертвы, другой распылял отобранную энергию над идущим строем клыков.