Вчера к Фионе тоже кто-то приходил, но она ничего не сказала об этом. Мораг догадалась только потому, что в комнате появился едва ощутимый незнакомый запах. А так как Фиона и вчера была одета необыкновенно скромно, Мораг подумала: значит, это та же самая женщина. Вчера они с Фионой поссорились, после чего Мораг ушла с обиженным видом и несколько часов не возвращалась. Неужели у Фионы так было нарочно задумано? Она намеренно разозлила Мораг, чтобы остаться одной?

Мораг уже собиралась уходить из комнаты Фионы, как вдруг заметила уголок, торчащий из-под подушки. Осторожно приподняв подушку, она увидела черный альбом с фотографиями. Снаружи он выглядел почти как новый. Но внутри были старые семейные фотографии. Черно-белые снимки пятидесятых и шестидесятых годов. Кто-то помечал на них точную дату. Родители и трое детей. Две девочки, один мальчик. Под снимками нигде не было имен родителей, только имена детей, сперва написанные совсем детским почерком, с годами почерк менялся. Детей звали Виктория, Патрисия, Филип. Виктория, по-видимому, была старшей из сестер. У нее рано проявились женственные формы, в то время как младшая все росла и росла и скоро переросла старшую, но ни бедра, ни грудь не приобретали заметной округлости. Как у женщины, которая сейчас приходила. Ну да, это она на фотографии, только еще молодая. Ведь мать Фионы как будто бы звали Виктория? Ни о какой тете Патрисии никогда не было речи. Как и о дяде Филипе. Последнее, впрочем, еще можно понять. Кто же будет распространяться о дядюшке с ограниченными возможностями! Синдром Дауна. Таких прячут подальше и никому о них не рассказывают. Но почему никогда не говорилось ни слова о тетушке? Даже сейчас, когда та пришла в гости? У Фионы появились секреты, а Мораг даже и не догадывалась.

А она-то думала, что знает про Фиону все!

Она положила альбом на место точно так, как он лежал раньше. Злая и раздосадованная, она бросилась на кровать в своей комнате и попыталась поплакать. Глаза саднило, но слезы не лились. Она лежала, пока не заснула, и проснулась только тогда, когда вернулись Фиона и ее гостья. Фиона изо всех сил барабанила в дверь, потому что Мораг закрылась на цепочку. Мораг быстро вскочила, надела лицо лучшей подруги и помчалась в прихожую открывать.

– Ой, прости, я только…

Но ей не удалось договорить начатую фразу. Фиона, как ураган, пронеслась мимо нее в свою комнату. Рослая женщина последовала за ней. Она кивнула Мораг и на этот раз даже произнесла несколько слов:

– Извините нас, пожалуйста!

Что она о себе вообразила? Она же тут в гостях, а ведет себя так, словно это Мораг непрошеная гостья! Мораг вся кипела от злости. Но внешне она осталась спокойной и сказала:

– Ну что вы! Могу ли я чем-то помочь? Повесить ваше пальто? Оно же совсем мокрое после дождя…

Женщина поблагодарила, сняла пальто и передала его Мораг. Та аккуратно повесила пальто на плечики. Затем сделала вид, что уходит на кухню. На самом же деле она только ждала, когда закроется дверь в комнату Фионы, чтобы обыскать все карманы. Несколько ловких движений, и уже что-то нашлось: торопливая запись, нацарапанная на стикере. «Спросить Фиону, хочет ли она на прием». Ниже эдинбургский телефонный номер. Мораг быстро сунула записку в свой карман, на цыпочках вернулась в кухню и принялась, гремя посудой, готовить чай. Отсутствие записки не вызовет особенных волнений. Женщина решит, что нечаянно выронила листок. Мораг думала: только бы это был еще не состоявшийся прием. Потому что позвонит по этому номеру не Фиона, а она и сама пойдет туда, все равно к кому.

«В конце концов, – подумала она, – жизнь Фионы – это моя жизнь».

Письмо от 16.04.1980 к Элле Мартинек, врученное ей лично няней Салли Макинтош