Читаем Голем и джинн полностью

В любом другом месте или в другое время он быстро нащупал бы ее слабости и обернул их себе на пользу или просто задурил бы женщине голову и ограбил ее. Но сейчас он чувствовал себя разбитым, старым и слабым, а потому прибег к самому ненавистному своему оружию — к правде.

— Мне негде остановиться, — признался он.

Тогда женщина рассказала ему о месте под названием Еврейский приютный дом и объяснила, что туда его доставит специальное судно. Шальман послушно последовал за ней в порт, словно испуганное дитя, вцепившись в свой чемодан.

Но уже через день после вселения в приютный дом прежняя уверенность вернулась к нему. Во многом это общежитие для вновь прибывших иммигрантов напоминало тюрьму. Те же койки, похожие на камеры спальни, грязные уборные, общая столовая и поток постоянно меняющихся лиц. Такие места были ему хорошо знакомы, он умел жить в них, манипулировать надзирателями и менять под себя правила. В целом это было вполне приличное укрытие.

В Еврейском приютном доме существовало только два обязательных и строгих правила: во-первых, есть полагалось в общей столовой в назначенное для этого время, во-вторых, никто не мог жить здесь дольше пяти дней. Как вскоре выяснилось, нарушить второе правило было еще легче, чем первое. По счастливой случайности директор приютного дома в это время находился в больнице. Его обязанности разделили между собой кухарка и экономка, которые целыми днями бестолково метались по коридорам, пытаясь поддерживать порядок. На третий день пребывания Шальмана в приютном доме с парома сошли сорок новых иммигрантов, которые скоро обнаружили, что в спальнях имеется только восемнадцать свободных коек. Вновь прибывшие нервно топтались в вестибюле, пока кухарка и экономка в отчаянии искали задевавшийся куда-то журнал регистрации жильцов. Журнал так и не нашелся, и обе женщины, чуть не плача, обходили спальни и умоляли тех, кто занимает койку дольше положенного срока, добровольно в этом признаться. Ответом на их мольбы были только равнодушные, пустые взгляды. Притом, какое количество людей прибывало и убывало ежедневно и сколько времени они проводили в поисках постоянного жилья и работы, никто ничего не знал даже про ближайшего соседа.

Но Шальман наблюдал за ними уже три дня. Он огляделся и сразу же обнаружил несколько человек, которые уже жили здесь, когда он вселился. Выражения их лиц были одновременно виноватыми и вызывающими. Шальман отвел женщин в сторону и коротко переговорил с ними. С его помощью из числа вновь прибывших были выбраны двое крепких мужчин. Переходя из спальни в спальню, они бесцеремонно выдворяли нарушителей, которых с видом строгого, но милосердного судьи указывал им Шальман.

Кухарка и экономка не знали, как благодарить его. Он отвечал, что рад был помочь, что без порядка и дисциплины жизнь никуда не годится и что, если им понадобится еще какая-нибудь помощь, он всегда к их услугам. Они, как благодарные дочери, расцеловали его в обе щеки. Ночью Шальман извлек «потерявшийся» журнал регистрации из-под своей койки и засунул его между пачками старых газет в кабинете.

Наутро он предложил помочь с размещением новой партии иммигрантов. Пока женщины регистрировали их в журнале, он показывал новеньким их койки и объяснял правила. Когда все были устроены, женщины пригласили его в кабинет и угостили стаканчиком шнапса.

«Раз мистер Леви этого не узнает, он и не огорчится», — прошептала кухарка, вычеркивая Шальмана из списка выбывающих назавтра постояльцев.

За следующую неделю он окончательно укрепил свою позицию в приютном доме. Теперь он наводил порядок в гостиной, аккуратно сворачивал и раскладывал газеты, старался, чтобы чайники всегда были полными. В столовой он следил за очередью и докладывал кухарке, сколько ртов еще предстоит накормить. Он умудрялся присутствовать одновременно в нескольких местах, помогать всем, кому нужно, и даже разрешал мелкие свары постояльцев.

Все время, свободное от внедрения в быт приютного дома, Шальман посвящал изучению окрестностей. Сначала улицы пугали его, и он чувствовал себя чужим в этой густо замешанной каше из людей, повозок и животных. Но уже через неделю он бесстрашно вступал на тротуар и смешивался с толпой ньюйоркцев — еще один старый еврей в поношенном темном пальто. Он гулял часами, мысленно отмечая улицы, магазины и границы района, за которыми надписи на идише исчезали из витрин. Особое внимание он обращал на ортодоксальные синагоги — такие, в которых могли иметься богатые библиотеки. А потом он поспешно разворачивался и спешил в приютный дом, где надо было расселять очередную группу вновь приехавших.

Кухарка начала оставлять ему еду повкуснее — пикули потолще и кусочки пастрами побольше. Экономка называла его ангелом, посланным с небес, и снабжала лишними одеялами. А собранная из отдельных листков книга лежала тем временем в старом чемодане у него под кроватью, дремала и ждала своего часа. Если бы кто-нибудь из соседей случайно увидел ее, то решил бы, что это всего лишь старый, ничем не примечательный молитвенник.

* * *