— Вы в порядке, мистер? — справился один из мальчишек.

— Да, конечно, — кивнул Джинн и солгал. Он испугался до такой степени, что едва не столкнул старика с крыльца.

— Это Мороженщик Салех, — объяснил другой мальчик. — У него с головой совсем худо.

— Понятно. Он сумасшедший. И почему ему разрешают свободно ходить по улицам?

— Ну, он же не нарушает никаких законов. И он делает самое лучшее мороженое в нашем районе. Просто он никому не может смотреть в лицо. Ему становится дурно.

— Интересно, — пожал плечами Джинн. — Спасибо.

Он нашел в кармане пару монет, вручил мальчишкам, и, довольные, они убежали.

Джинн был серьезно встревожен. Если этот человек, кем бы он ни был, все про него понял, наверное, следует позаботиться о своей безопасности? Рассказывать об этом Арбели бесполезно: тот сразу же запаникует и потребует, чтобы Джинн сидел в запертой комнате, задернув шторы на окне. И потом, думал он, понемногу успокаиваясь, этого старика ведь считают сумасшедшим и выглядит он соответственно, поэтому, что бы он ни болтал, никто ему не поверит. Достаточно просто понаблюдать за ним.

Арбели этим утром был в прекрасном настроении: он получил заказ на большую партию суповых кастрюль.

— Доброе утро! — весело приветствовал он Джинна. — Как прошла ночь? Глиняных женщин больше не встречал?

Джинн подумал, не рассказать ли ему о Големе, раз тот все равно уже знает, но отказался от этой мысли. Ему нравилось иметь свой секрет, над которым жестянщик не мог упражняться в остроумии.

— Нет, — покачал он головой, — не встретил никого интересного.

Он повязал фартук, разложил свои инструменты, и Арбели так ничего и не узнал.

14

После трех дней, проведенных в больнице на острове Суинберн, в болезни Майкла Леви случился перелом, после которого он пошел на поправку. Еще две недели он оставался в палате, питаясь бульонами и протертыми овощами и гуляя в сопровождении сестер по продуваемым насквозь коридорам. Врачи объяснили ему, что болезнь была следствием плохого питания и малокровия. «Вам надо жениться, — советовали они. — Пусть хорошая жена вас немного откормит».

Он ел, спал и выздоравливал. От правления приютного дома пришло письмо с пожеланием скорейшего выздоровления, из чего Майкл сделал вывод, что в его отсутствие дела в общежитии идут совсем плохо. Как-то ночью сестры застали его за тем, что он расхаживал по палате и уговаривал остальных пациентов не отчаиваться и еще раз попытаться пройти медицинскую комиссию на острове Эллис. Они тут же загнали его обратно в кровать и пообещали снова привязывать, если такое повторится.

Выписался из больницы он только перед самым Новым годом. Стоя у поручней парома, Майкл радовался бьющему в лицо холодному ветру и любовался темной бурливой водой. Он прибавил пять фунтов и уже несколько месяцев не чувствовал себя так хорошо, как сейчас. Майклу даже казалось, что его болезнь — это прощальный подарок от дяди, позволивший ему наконец отдохнуть и расслабиться. Конечно, больница мало напоминала курорт, но на настоящем курорте он никогда и не был.

Паром отошел от причала и, пыхтя, двинулся против течения. Уже совсем стемнело. Заколоченные на зиму дощатые домики Стейтен-Айленда и Бруклина дремали по обоим берегам. На севере залива показался кончик Манхэттена, и Майкл почувствовал, что спокойствие покидает его. Какой хаос творится сейчас в приютном доме? Ветер усилился, но он оставался на палубе и смотрел, как проплывает мимо статуя Свободы, словно старался набраться сил от ее спокойного и сочувственного взгляда.

В приютном доме в этот час гасили на ночь свет. Сто пятьдесят человек лежали в кроватях, укрывшись тонкими одеялами. Некоторые из них никак не могли уснуть, мучаясь страхами и предчувствиями; к другим, уставшим после долгого путешествия и тяжелого дня, проведенного в поисках работы, сон приходил сразу.

На третьем этаже, на койке, стоящей у окна, человек, которого теперь звали Джозеф Шаль, спал мирным сном ребенка.

В приютный дом Шальман попал по чистой случайности. После того как чиновник на острове Эллис поменял его имя — чем навлек на себя тысячу беззвучных проклятий, — он спустился по лестнице и в высоком окне в самом конце вестибюля вдруг увидел силуэт Манхэттена на фоне бледного неба. Это было пугающее и величественное зрелище, и старик замер на месте. С тех пор как Шальман увидел свой вещий сон, он понимал, что ему предстоит трудная задача, но сейчас, когда он видел этот город наяву, она показалась и вовсе невыполнимой. Он не знал ни слова по-английски, давно отвык от людей и городской суеты и понятия не имел, где проведет эту ночь. Есть ли в этом Нью-Йорке постоялые дворы? Или хотя бы конюшни? Конюшни-то уж точно должны быть.

Кто-то тронул его за локоть, и он, вздрогнув, обернулся. Это была молодая круглолицая женщина.

— Господин, вы говорите на идише? — спросила она.

— Да, — с опаской ответил старик.

Она объяснила, что работает добровольцем в Обществе содействия евреям-иммигрантам. Не нужно ли ему чего-нибудь? Чем они могут помочь?