Читаем Голем и джинн полностью

Джинн думал о том, кто поможет ему, если он будет умирать? Арбели? Мариам? Позовут ли они священника? Придут ли в его маленькую комнату соседи, с которыми он ни разу не обменялся ни словом? И как они узнают, что надо сообщить о его смерти Голему?

Было около полуночи, когда Надия Мунсеф испустила свой последний долгий и слабый вздох. Доктор взглянул на часы и записал что-то. Многие женщины заплакали. Священник снова начал читать молитву. А Джинн все смотрел на лицо умершей. Он не смог бы назвать никакой определенной разницы, но оно стало совсем другим.

Священник закончил молитву. Наступила недолгая пауза, а потом все в комнате задвигались. Мариам и другие женщины столпились у двери, о чем-то перешептываясь. Джинн пару раз услышал, как называют имя Мэтью. Некоторые женщины оглядывались на него и на маленькую фигурку, спящую у его ног и все еще сжимающую его руку. Он осознал, что Мэтью проспал смерть своей матери. Кому-то придется разбудить его. Рассказать все.

Бережно Джинн поднял мальчика на руки и выпрямился. Кучка женщин замолчала при его приближении. Он передал спящего ребенка на руки Мариам — она удивилась, но приняла его — и вышел из комнаты.

Он пошел по улице, не задумываясь о том, куда идет. Каждая жилка тела тянула его на восток, туда, где на Брум-стрит было ее окно, под которым можно стоять и ждать. Он готов ждать там неделю, месяц, год. Тоска по ней была острой, как никогда раньше, но вместе с ней пришел и гнев. С усилием он повернул к мастерской и горну, который оставил незатушенным. Арбели будет вне себя, если узнает.

Из-под двери мастерской торчал конверт. Он осторожно достал его. «Ахмаду» было написано на нем еврейскими буквами женской рукой.

Он разорвал конверт и выдернул из него письмо, но надежда тут же обернулась недоумением, потом раздражением и, наконец, приступом злости.

Меня зовут Анна. Мы познакомились с Вами в «Гранд-казино». Я вспомнила, что Вы говорили на идише, надеюсь, и читать на нем Вы сможете. Вряд ли Вы забыли то, что случилось той ночью в переулке. Я тоже этого не забыла.

С тех пор моя жизнь складывалась не очень хорошо. Скоро должен родиться ребенок, а мне больше не к кому обратиться. Я не могу вернуться домой к родителям. У меня совсем нет денег, и никто не хочет брать меня на работу. Я прошу у Вас одну сотню долларов. Пожалуйста, завтра в полдень принесите деньги на угол Хестер-стрит и Кристи. На юго-западном углу дома на крыльце стоит цветочный горшок. Положите под него конверт и уходите. Я буду следить за Вами.

Если Вы не принесете деньги, я пойду в полицию и выложу им всю правду. Расскажу, что это Хава напала на Ирвинга, и объясню, как ее найти. Я не дурной человек, просто я в отчаянии и должна позаботиться о себе и ребенке.

* * *

— Сегодня в пекарню заходил Джозеф Шаль.

— Правда? — Майкл положил себе на тарелку еще лапши. — А, точно, миндальные печенья! Чуть не забыл. Спасибо, они были ужасно вкусные, — улыбнулся он жене.

— Интересный человек этот мистер Шаль. Расскажи мне о нем.

— О Джозефе? — Майкл удивленно поднял брови. — А что ты хочешь узнать?

— Да все, наверное. Откуда он, чем зарабатывал на жизнь, есть ли у него семья?

Она собиралась расспросить его между прочим, но Майкл уже улыбался:

— Хава, ты задаешь вопросы, как иммиграционные власти на острове Эллис!

— Просто я почти ничего не знаю о нем, кроме того что он напоминает тебе твоего дядюшку. И что ты его очень ценишь.

— Это правда. Иногда мне кажется, он единственный, благодаря кому наш дом еще держится. — Майкл задумчиво пожевал. — Он из Польши. Откуда-то из-под Данцига, кажется. — Он засмеялся. — Знаешь, вот ты сейчас спросила, и я понял, что почти ничего о нем не знаю. Думаю, когда-то он был ученым или даже раввином. Он разговаривает, как раввин. Никогда не был женат, и семьи в Америке у него нет.

— Тогда зачем он сюда приехал?

— Ну, в Европе сейчас трудные времена, сама знаешь.

— Да, но пожилые люди обычно привязываются к месту и своим привычкам. Приехать в незнакомую страну в одиночку, и жить здесь в приютном доме, и так много работать за такую мизерную плату…