Читаем Гойда полностью

Фёдор кивнул. Владыка вздохнул, и плечи его опустились. Едва вскинув голову, царь принялся перебирать деревянные чётки в своих руках.

– Эко же вас угораздило… – вздохнул Иоанн, глядя на низкие мрачные потолки узницы.

– Не ведали мы, не ведали! – взмолился один из изменников, и мольба та вернулась ему резким ударом по лицу.

То царь не дал и домолвить, как огрел изменника с лютой яростью – у того аж зуб скололся да вылетел с кровью на сырой каменный пол. Фёдор тихо усмехнулся, глядя на то.

– Вы предали меня – и я бы вас помиловал, – молвил царь, брезгливо тряхнув рукой. – Вы обокрали меня – и я бы вас помиловал. Посягни вы на жизнь мою – Богом клянусь, – отыскал бы прощения в сердце своём, ибо учил Спаситель милости. Но вы же посягнули на жизнь верного слуги моего. Сего простить не могу, ибо как мне потом ответ пред Богом держать за вверенных мне людей?

– Позволь, позволь, государь, искупить грех пред тобою! – вновь раздалась отчаянная мольба, и уж позабавила она владыку.

На губах Иоанна заиграла улыбка, сродни той, что пылала на устах его в беспамятственном безумии.

– Будь вы виновны предо мною – так тотчас же отпустил бы вам всякий грех. Не предо мною вам прощения молить, не предо мною… – молвил Иоанн, отходя от узников.

– Помилуйте, Христом Богом молю! Не ведали мы, чего творим! – взмолился узник.

Фёдор чуть нахмурился, коснулся уха своего да потёр маленько. Шикнул юноша, будто бы сильный недуг уж вновь приступил к нему.

– Всё звон в ушах никак не сойдёт, – пожаловался Басманов, мотая головою. – Оттого не слышно мне стенаний ваших.

Царь развёл руками, точно пребывая в бессилии. Владыка не переставал перебирать чётки, покуда Фёдор окликнул тюремщика. В коридорах раздались тяжёлые шаги, и через несколько мгновений подле кованой решётки возникла сутуловатая громоздкая фигура, одетая в грубое рубище.

– Неси воды, – приказал Басманов, обернувшись через плечо, – да мешок тряпичный.

Тюремщик откланялся да поспешил исполнить приказ опричника.

* * *

Уж притихла Москва – забилась по домам, затворила окна-двери. Хорошо горело нынче всякое дерево, иссушенное под палящим солнцем. В воздух поднимался горький дым. Лихая лошадь волокла на привязи по земле купца, повинного в торговле с Луговским. Бечёвка потёрлась больше всякой меры, да уж и езда была больно лихой – так и оборвалась, оставив тело на земле.

– Да чёрт тебя дери! – огрызнулся Грязной, изо всех сил пытаясь развернуть лошадь.

Всяко то времени заняло достаточно, чтобы запах свежей крови донёсся до грязных подворотен, али крылец разбитых, али ещё докуда – неведомо. Да привлёк сей запах злющего пса. Клоки чёрные его торчали во все стороны, взгляд горел страшным голодом. Со сдавленным рыком пёс вцепился клыками в тело да потащил в место поукромнее.

– Ах ты мразь! – уж было Грязной замахнулся кнутом, как путь ему преградил Штаден.

Немец быстро спешился – то и спасло его от удара кнутом.

– Поди, стегну в иной раз, латинская ты морда! – пригрозил Грязной.

Немец, верно, того али не приметил, али виду не подал. Заместо ответа Ваське Генрих медленно приблизился к псине, что тащила едва подъёмную ношу. Стоило немцу сделать лишний шаг, как пёс вздыбился пуще прежнего да зарычал, не выпуская добычи из стиснутых зубов.

– От же славный! – тихо усмехнулся Штаден, не сводя взгляда со зверя.

– Андрюх, заняться нечем али как? – спросил Грязной. – Ты ж глянь, не сыщешь чёрта злее!

Немец меж тем протянул руку к морде. Верно, зверюга всё не могла решиться пустить свою добычу, оттого пасть её оставалась плотно стиснутой.

– О даёт… – тихо произнёс Грязной, глазея на то.

Штаден тихо присвистнул, подавшись ещё вперёд. Рык пса поутих, но не перестал вовсе.

– Ну всё, всё… – тихо произнёс немец и коснулся грубой шерсти.

С того дня при кабаке своём Генрих держал эту псину на цепи, ночами же выпускал бродить вольно. Зверюга славно прикормилась, а оттого возвращалась поутру.

– Приучил бы ты его на нас не брехать, – молвил Басман-отец, переступая порог кабака.

Немец занят был своими письменными трудами, оттого и не сразу приметил пришлых. То был первый круг опричников – Басман, Вяземский да Малюта. Штаден поднял взгляд от своей рукописи. Присыпав последнюю запись песком, немец смахнул то на пол да принялся убирать пергамент, сворачивая трубою.

Опричники заняли места свои излюбленные, и Генрих махнул Шуре – холопу, коего он забрал к себе на службу едва ли не из петли, – дабы тот наливал гостям. Уж после службы своей братия славно выпивала чего покрепче. По обыкновению, захаживали по всей Москве боле всего ко Штадену. Чего уж у немца отнять нельзя было – так деловитости его да хозяйственности. Не понаслышке был сведущ Штаден в том, как ставить мёд да гнать водку – тем занимался он ещё до службы в опричнине.

Братия уж осушила не одну чашу – жажда стояла страшная от жары. Немец и сам выпивал изрядно, и уж доподлинно известно было среди опричников – неча силиться перепить чёртягу заморского.

Толки все и велись, что о добыче, о девках барских, как те визгу подымают, как стыдливо потом воротят взор.